Глава 4 Скарабей цвета "хаки".
Жук-скарабей спешил по своим жучьим делам. Его иссиня-черный, выпуклый, отполированный до зеркального блеска панцирь отбрасывал короткие радужные блики от пламени полуденного солнца..Жук был полон древнего, неумолимого смысла, отлитого в хитине и инстинктах. Все три пары цепких ног были заняты кропотливой работой: жук катил перед собой бесценную сферу, скурпулезно собранную из отборных остатков — душистого перегноя, остатков пищи и навоза. Этот шар был и колыбелью, и кладовой, и наследием, которое скарабей катил в будущее.
Миллион лет жуки-скарабеи делали то же самое: заготавливали пищу в виде этих идеальных комочков, зарывали их в тёплую, сырую землю, находили таких же трудолюбивых подружек.
И сейчас феромон любви, едва уловимый, но неумолимый, словно математическая формула, растворённый в раскалённом африканском воздухе, предсказывал скорую встречу. Он уже почти видел её — такую же упорную, катящую навстречу по горячей почве свой собственный шарик, дом и пищу для их будущих детей.
Жизнь, отполированная до совершенства эволюцией, была в шаге от своего триумфа.
Но панцирь жука с сухим, хрустящим треском, похожим на звук ломающейся ветки, лопнул. Мир перевернулся, сжался в хаос боли и давления. Железный подошвенный гребень армейского ботинка, несущий на себе грязь полей и кровь континента, одним мгновением оборвал его тысячелетние хлопоты. Шарик, лишённый воли, нелепо откатился в сторону и замер, став внезапно бессмысленным и одиноким артефактом. Шесть сломанных ног, острые осколки раздавленного панциря, похожего на разбитый черный фарфор, тонкие разорванные крылья — всё это теперь стало лишь мертвым механизмом, из которого медленно уходил запах жизни, сменяемый запахом царства мертвых.
Армин, обладатель ботинка, очень любил этот запах. Он впитывал его не носом, а всем существом, на каком-то глубинном, генетическом уровне, где стирается грань между человеком и хищником. Пришлепнув жука, он тут же, не теряя ритма, обыграл это событие в своей речи, превратив частную смерть в публичную метафору. Его голос, хриплый от бананового самогона и криков, прорезал воздух:
— Вот так! Точно так же будет с каждым, кто посмеет спрятать свой страх и не захочет бороться за свободу и лучшее будущее нашего народа! Каждым своим шагом мы давим паразитов, отнимающих у вас на нас нашу землю! — Он медленно повернулся, и его глаза, горящие желтоватым огнём, скользнули по рядам новобранцев.
Будущие борцы за независимость, собранные им из окрестных деревень, стояли, словно призраки. Они дрожали мелкой дрожью, их лица были бледны, как выбеленное солнцем полотно. Их мутные, налитые красными жилками глаза, отравленные трудновыветриваемым дурманом вчерашнего вараги, смотрели в никуда, пытаясь не встречаться с взглядом Армина. Они вспоминали страшные, шепотом передаваемые рассказы о том, что их предводитель не только убивал своими руками, но и поедал сердца своих жертв, чтобы забрать их силу. Армин, их самоназначенный освободитель от рабства, под знамёна которого он безжалостно сгребал всё мужское население от двенадцати лет и старше, наблюдал за ними, тщательно скрывая за маской фанатичной убеждённости свои истинные мысли.
Жители деревни представлялись ему такими же жуками — малыми, суетливыми, занятыми своими ничтожными шариками-проблемами. Их можно было давить, ими можно было жертвовать, их можно было использовать как топливо для своей мечты. Сейчас, в окружении верных автоматчиков, чьи лица были застывшими масками, он делал предложение, от которого нельзя было отказаться, жителям очередного посёлка, попавшего на пути его «освободительной армии».
Армин ненавидел «белых» и в то же время безумно завидовал им. Он жаждал жить так, как они — в прохладных домах, за столами, ломящимися от яств, он хотел той самой сытой и безопасной жизни, символы которой видел на глянцевых журналах у тех же "белых". Но добиться этого, как он считал, мог лишь одним путём — положив на алтарь своей цели миллионы жизней своих же соотечественников. Его железная воля, холодная и безжалостная, словно тот самый железный сапог, давила всех без разбора, не оставляя места сомнениям или жалости.
Для очередной вербовки, дабы прочно впечатать в сознание новобранцев ужас и покорность, Армин приказал вести новую партию «жуков» к шумному водопаду. Это был циничный, выверенный расчёт — грохот падающей с десятков метров воды, рёв, в котором тонул мир, должен был поглотить не только слова пропаганды, но и крики тех несогласных, кто мог бы попытаться возразить. Солдаты, сами одурманенные страхом и обещаниями, покорно выполнили приказ, грубо подталкивая людей вперёд.
И Армин, стоя на мокром камне, чувствуя на лице водяную пыль, не мог отказать себе в удовольствии демонстративной физической расправы. Для наглядного урока он выбрал самого высокого из толпы, одетого в лоскутья рубахи, человека, похожего на нилота. Тот был на голову выше других, его кожа имела гордый золотистый оттенок, а черты лица напоминали фрески древних египтян, резко выделяясь среди более мелких и тёмных жителей Уганды. Он стоял прямо и смотрел Армину в глаза.
© Продолжение следует.
