Паша и Нина стояли у двери, готовые войти в уютную, но немного старомодную квартиру его родителей. За дверью доносились приглушенные звуки фортепиано, словно приглашая в мир, где время текло по своим, особенным законам.
— Ну, вот и пришли, — пробормотал он, стараясь придать голосу уверенность, которая, казалось, покинула его еще на лестничной клетке. Нина, в простом синем платье, чувствовала, как ладони предательски потеют, словно предчувствуя невидимую битву.
Дверь распахнулась, и на пороге появилась Фаина Борисовна. Высокая, статная женщина с пронзительным взглядом, она излучала ауру властности и утонченности, словно сошедшая с портрета эпохи Возрождения. Рядом с ней стоял Николай Петрович, отец Паши, с мягкой улыбкой и добрыми глазами, которые, казалось, видели все, но судили лишь по сердцу.
— Здравствуй, мамочка, — Паша обнял мать, пытаясь уловить хоть тень тепла в ее обычно сдержанных объятиях. — Познакомься, это Нина.
Фаина Борисовна окинула Нину долгим, оценивающим взглядом, словно сканируя ее на предмет соответствия невидимым критериям.
— Здравствуй, Ниночка, — произнесла она, но в голосе не было той мелодичности, которую Нина слышала в музыке из-за двери. — Проходи, не стой на пороге.
В гостиной, обставленной антикварной мебелью и заставленной фотографиями знаменитых музыкантов, царила атмосфера торжественности, словно здесь готовились к важному концерту. Николай Петрович предложил Нине чай, а Фаина Борисовна уселась в кресло напротив, словно монарх на троне, и продолжила изучать гостью.
— Ты учишься вместе с Пашей? — спросила она, не отрывая взгляда, словно пытаясь прочесть ее мысли.
— Да, на филологическом, — ответила Нина, стараясь не выдать волнения, которое, казалось, пульсировало в каждой клеточке ее тела.
— Филология — это хорошо, — кивнула Фаина Борисовна, словно признавая некий факт, но не более того. — Но главное для женщины — это семья и дети. — Она сделала паузу, а затем, словно невзначай, бросила: — Ты такая худенькая, Ниночка. Скажи, ты уверена, что сможешь родить здорового ребенка?
Паша зарделся, ему было неловко за мать, чья прямота граничила с бестактностью.
— Мама, ну что ты такое говоришь! — возмутился он, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Нина здорова, всё будет хорошо. И нам рано об этом думать.
— Я просто беспокоюсь о будущем, — парировала Фаина Борисовна, не обращая внимания на протесты сына, словно он был лишь второстепенным персонажем в этой сцене. — Роды — это тяжелое испытание для женского организма. Нужно быть сильной и выносливой.
Нина почувствовала, как к горлу подступает комок. Она понимала, что Фаина Борисовна пытается ее задеть, посеять сомнения, но она не собиралась сдаваться.
— Я думаю, что справлюсь, — твердо ответила она, глядя прямо в глаза будущей свекрови, словно бросая вызов, — И у нас будут здоровые дети, когда мы этого захотим.
После этой встречи Нина старалась не обращать внимания на колкости Фаины Борисовны. Но при каждой новой встрече тема ее худобы и способности к деторождению всплывала снова и снова, словно навязчивая мелодия. Нина чувствовала себя словно под микроскопом, где каждое ее движение, каждое слово оценивалось и критиковалось, а ее тело становилось объектом пристального, не всегда доброжелательного внимания.
Каждый раз — будь то семейный ужин или просто чаепитие — Фаина Борисовна находила способ вернуться к этому вопросу, словно это была единственная тема, которая ее по-настоящему волновала.
— Ниночка, ты так мало ешь, — говорила она, наблюдая, как Нина аккуратно откусывает кусочек торта, словно боясь нарушить хрупкое равновесие. — Тебе нужно набирать вес. Для здоровья, понимаешь ли. И для… будущих дел. — Она многозначительно подмигивала Павлу, словно намекая на нечто, что было известно только им двоим.
— Фаина Борисовна, я ем достаточно, — пыталась возразить Нина, чувствуя, как ее терпение истощается. — Просто я не очень люблю сладкое.
— Не любишь сладкое? — удивлялась свекровь, словно это было немыслимым отклонением от нормы. — Странно. Обычно девушки в твоем возрасте любят. Может, это потому, что ты еще не знаешь, как это приятно — баловать себя? А потом, когда появятся малыши, тебе вообще нужно будет много сил. Так что, Ниночка, кушай, кушай!
Павел каждый раз пытался перевести разговор на другую тему — о музыке, о предстоящих экзаменах, о последних новостях, словно пытаясь отвлечь внимание от этой навязчивой темы. Но Фаина Борисовна была настойчива. Она могла начать с обсуждения новой оперы, а через пять минут перейти к тому, как важно для молодой женщины иметь крепкое здоровье, чтобы выносить и родить здорового ребенка, словно это было единственным предназначением женщины.
Шли месяцы. Паша и Нина все больше времени проводили вместе, их отношения крепли, превращаясь в прочный фундамент для будущего. И каждая встреча с родителями Паши неизбежно возвращала к теме «продолжения рода», словно это было негласным правилом их встреч.
— Ниночка, а ты уже подумала о том, как будешь готовиться к материнству? — Фаина Борисовна наклонилась вперед, и ее кольца на пальцах блеснули в свете люстры, словно предупреждая о грядущих испытаниях. — Я, конечно, не хочу тебя пугать, но дети — это не шутка. Нужно заранее укреплять организм, заниматься йогой, может, даже записаться на курсы для будущих мам.
Нина сжала кулаки под столом. Она знала, что Фаина Борисовна не просто так задает эти вопросы. Каждый раз, когда они встречались, свекровь находила способ напомнить ей о том, что она, по ее мнению, недостаточно «подготовлена» к материнству, словно Нина была неопытным солдатом, отправленным на войну без должной подготовки.
— Я пока не думала об этом, — ответила Нина, стараясь сохранить спокойствие, — Но если будет нужно, я обязательно займусь.
— Обязательно, — кивнула Фаина Борисовна. — И еще, Ниночка, ты не куришь, надеюсь? И алкоголь не употребляешь? Потому что это очень вредно для будущего ребенка.
— Нет, конечно, — Нина почувствовала, как у нее загорелись щеки. — Я забочусь о своем здоровье.
— Вот и хорошо, — Фаина Борисовна улыбнулась, но в ее глазах не было теплоты, лишь холодный расчет. — А как насчет витаминов? Ты принимаешь что-нибудь для иммунитета? Потому что сейчас такая экология, и если не следить за здоровьем, то потом могут быть проблемы.
Паша, сидевший рядом, не выдержал и вступил в разговор, его голос звучал напряженно:
— Мам, хватит уже! Нина все понимает, и она сама решит, что для нее важно.
Фаина Борисовна подняла брови, но промолчала, словно ее слова были неоспоримой истиной. Николай Петрович, который до этого молча пил чай, мягко сказал, пытаясь разрядить обстановку:
— Давайте лучше поговорим о чем-то приятном. Как твои экзамены, Ниночка?
Нина благодарно улыбнулась ему. Она знала, что Николай Петрович старается сгладить напряжение, но Фаина Борисовна уже не слушала. Она снова взяла в руки чашку, и Нина заметила, как ее пальцы слегка дрожали, словно от скрытого волнения или, возможно, от невысказанной злости.
Вечер закончился, как обычно: с обещаниями встретиться снова и с чувством, что Фаина Борисовна не собирается сдавать позиции. Нина же научилась улыбаться и кивать, хотя внутри все сжималось от неловкости и легкого раздражения. Она понимала, что это не злость, а скорее какая-то странная, собственническая любовь матери к сыну, которая проявлялась в такой вот форме, словно она пыталась защитить его от всего мира, включая, как оказалось, и от нее самой.
***
Настал день свадьбы. Солнечный, радостный, наполненный смехом друзей и близких. Но в этой идиллии чего-то не хватало, словно в прекрасной мелодии пропустили важную ноту.
Утром, когда Паша уже готовился ехать за Ниной, раздался звонок. Мама.
— Пашенька, сыночек, — голос Фаины Борисовны звучал хрипло и слабо, словно из последних сил, словно она играла роль умирающей героини. — Я… я заболела. Сильная ангина, температура под сорок. Не смогу прийти.
Сердце Паши сжалось от тревоги:
— Мама, как же так? У меня ведь свадьба! Может, врача вызвать? Ты уверена, что не сможешь?
— Нет, нет, я не смогу, — прошептала она. — И отца не пущу. Ему надо за мной ухаживать. Ты пойми, я совсем расклеилась. Прости меня, сынок, и не переживай. Я скоро поправлюсь.
Паша, с трудом скрывая разочарование, отключил телефон. Он знал свою мать, знал, как она умеет драматизировать, но сейчас в ее голосе звучала такая искренность, что спорить не было сил. Он чувствовал, как радость дня омрачается тревогой за нее.
Свадьба прошла. Гости веселились, тосты звучали один за другим, Нина сияла в своем белоснежном платье. Но для Паши все было не так. Каждый раз, когда он ловил взгляд Нины, он видел в нем не только счастье, но и легкое недоумение. Он старался улыбаться, шутить, но в глубине души его терзала мысль о больной матери. Он представлял ее одну в постели, слабую и одинокую, и это омрачало даже самые яркие моменты торжества.
Вечером, когда они остались одни в номере отеля, Нина не выдержала, ее голос звучал тихо, но настойчиво:
— Паш, а ты уверен, что у твоей мамы действительно ангина? — спросила она, стараясь говорить как можно мягче, словно боясь спугнуть правду.
Паша удивленно посмотрел на нее:
— Конечно, уверен. Она же сама сказала. Ты что, не веришь?
Нина вздохнула, ее взгляд был полон сомнений:
— Мне бы хотелось верить. Но что-то мне подсказывает, что никакой ангины там и в помине нет. Просто… она не захотела приходить.
Паша нахмурился, пытаясь понять ее логику:
— Не говори глупости, Нина. Зачем ей это? Она же так ждала нашей свадьбы.
— Может быть, она ждала ее по-своему, — тихо ответила Нина, словно раскрывая тайну. — Может быть, она просто ревнует тебя ко мне. Ты же ее единственный сын.
Паша молчал, обдумывая ее слова. Он знал, что мама его очень любит, но она никогда не пропустила бы его свадьбу. Это было не в ее характере.
— Не знаю, Нина, — наконец сказал он, его голос звучал неуверенно. — Может быть, ты и права. Но я не хочу об этом думать сегодня. Давай просто насладимся нашим днем.
Нина кивнула, стараясь отбросить все сомнения, словно пытаясь развеять туман. Она сделала вид, что поверила в болячку свекрови, но в глубине души знала, что это лишь предлог. Предлог, чтобы не видеть, как ее любимый сын становится частью другой семьи, словно она теряла его навсегда.
Вскоре после свадьбы, когда Павел и Нина уже успели окунуться в семейную жизнь и строить планы на будущее, Нина почувствовала недомогание. Врачи настояли на госпитализации — беременность протекала с осложнениями и требовала строгого наблюдения.
Узнав о больнице, Фаина Борисовна отреагировала бурно, словно ее личные амбиции были под угрозой.
— В больнице? На сохранении? — ее голос звенел от негодования, словно она была оскорблена самим фактом болезни Нины. — Я же говорила, она хилая! Кого она сможет родить? Наверняка, опять что-то не так с ее здоровьем.
Не видя никаких анализов и не разговаривая с врачами, Фаина Борисовна тут же поставила Нине диагноз. В ее устах Нина превратилась в клубок хронических болезней, неспособных выносить ребенка. И, что самое страшное, она начала намекать Павлу, что, возможно, еще не поздно сделать аборт.
— Пашенька, подумай хорошо, — говорила она ему по телефону, ее голос был полон фальшивой заботы, словно она играла роль любящей матери, но на самом деле преследовала свои цели. — Ты молодой, у тебя вся жизнь впереди. Зачем тебе такие проблемы? Может быть, стоит…
Павел не выдержал. Он устроил матери жуткий скандал, кричал, что она не имеет права так говорить о его жене и их будущем ребенке. В ярости, с дрожащим от гнева и обиды голосом, он обвинил мать в жестокости и бесчувственности, в том, что она готова разрушить его счастье ради своих амбиций и представлений о «правильной» невестке.
После этого разговора Павел перестал общаться с родителями. Он проводил все свое свободное время в больнице, рядом с Ниной, поддерживая ее и стараясь оградить от внешнего мира, который казался ему таким враждебным.
Николай Петрович, оказавшись между молотом и наковальней, пытался вразумить жену. Он видел, как страдает сын, и понимал, что Фаина Борисовна перешла все границы.
— Фаина, ты понимаешь, что ты натворила? — говорил он ей тихим, но твердым голосом, словно пытаясь достучаться до ее разума. — Ты чуть не разрушила жизнь нашего сына. Нина — его жена, и она ждет ребенка. Твои слова — это не забота, это настоящее предательство.
Фаина Борисовна лишь отвернулась, ее лицо было непроницаемым. Она не могла признать свою неправоту, не могла смириться с тем, что ее сын выбрал другую женщину, другую жизнь.