— У нас будут гости!
Сергей стоял в прихожей, сияя, как ребенок, нашедший клад. Вероника отложила корректуру, с которой просидела последние четыре часа. В воздухе витал привычный, уютный запах старой бумаги и кофе — запах ее мира.
— Гости? — переспросила она, чувствуя, как в душе насторожилось что-то древнее, звериное. — Кто?
— Брат! Леха с семьей! На следующей неделе!
В его голосе звучал такой неприкрытый восторг, что Вероника на мгновение опешила. Сергей давно уже не радовался так ее повышению, новым книгам в их коллекции, их тихим, мирным вечерам.
— Всей семьей? — медленно уточнила она. — То есть… впятером?
— Ну да! А что? — он не видел проблемы. Его мир был прост: родная кровь, гостеприимство, «в тесноте, да не в обиде». Ее мир — хрупкая экосистема, выстроенная вокруг книг, тишины и работы.
— И… надолго?
— На недельку, может, две! Пока его с вахты не вызовут. Сам же знаешь, у него график плавающий!
Вероника знала. Знакомый сюжет начал разворачиваться с пугающей скоростью. Алексей, брат Сергея, был человеком простым и бесцеремонным. В прошлый их визит, три года назад, они приехали вдвоем с женой, и те три дня Вероника вспоминала как кошмарный сон. Теперь же с ними было трое детей. Пятеро гостей. В их трехкомнатной квартире.
Эта квартира была не просто жильем. Она была завещана ей дедом, человеком, который когда-то открыл для нее магию слов. Он же, будучи библиофилом и немного чудаком, собрал здесь бесценную библиотеку. Третью комнату он специально спроектировал под книжное хранилище. После его смерти Вероника не стала ничего менять, лишь добавила большой стол и удобное кресло, превратив его в свой кабинет. Здесь она работала редактором в издательстве, здесь читала рукописи, здесь дышала. Это был ее священный алтарь, место силы и уединения.
Сергей же видел в этой комнате лишь бесполезные квадратные метры, «забитые хламом».
— Слушай, Рон, — начал он, носясь по квартире с видом полководца, планирующего дислокацию войск. — Давай Алехе с Леной отдадим нашу спальню? А то Лена в прошлый раз жаловалась, что у нее после дивана спина болела.
Вероника посмотрела на него, не веря своим ушам.
— А моя спина тебя не волнует?
— Ну… — он смутился. — Тогда купим им хороший матрас! В гостиную!
— У тебя есть на это деньги? — мягко спросила она. Он помрачнел. Денег не было. Сергей последние два года перебивался случайными подработками, после того как его уволили из книжного за воровство. Этот факт она узнала случайно, от бывшего коллеги. Сам Сергей говорил, что «не сошелся характером с начальством».
Он промолчал, а потом, словно осененный новой идеей, влетел в ее кабинет.
— А детей мы сюда! Мальчик — в твоем кресле, а девочкам… что-нибудь придумаем!
Он стоял посреди ее святилища и раздавал его направо и налево. Ее книги, ее пространство, ее тишину.
— Нет, — сказала она тихо, но так, что он замер.
— Что «нет»?
— Сюда никто не зайдет. Ни дети, ни взрослые.
— Это еще почему?!
— Потому что это не комната, Сергей. Это библиотека. Музей. Ты представляешь, что сделают здесь трое детей, самый младший из которых — гиперактивный двухлетка? Они уничтожат за неделю то, что собиралось пятьдесят лет. НЕТ.
Он смотрел на нее с искренним непониманием.
— Ты с ума сошла? Комната простаивает, а родные люди будут ютиться в гостиной впятером?!
— Пусть спят с родителями! Мне все равно!
— Да ты вообще нормальная?! — его лицо покраснело. — Я давно хотел эту комнату переделать! Снести все эти полки, сделать нормальную гостевую! А ты уперлась в свой хлам, который никому, кроме тебя, не нужен! Книги только в туалете и читать, или на шашлык брать!
Это была не просто ссора. Это было столкновение двух вселенных. Его — шумной, простой, житейской. И ее — тихой, сложной, построенной на интеллекте и памяти.
Она вышла из кабинета и последовала за ним на кухню. Чувство, что ее вот-вот вытеснят из ее же жизни, стало невыносимым.
— Стой, милый мой, — ее голос дрожал, но был твердым. — С чего ты взял, что можешь распоряжаться моим домом, как тебе вздумается?
Он обернулся, и в его глазах она увидела не любовь, не понимание, а давно копившееся раздражение.
— А что бы я ни предложил, ты всегда — нет! Я удивляюсь, как ты мне тут дышать еще разрешаешь!
— Я не про дом! — крикнула она, и плотина прорвалась. — Я про то, что ты, с тех пор как тебя уволили, не сделал ничего, чтобы этот дом стал НАШИМ! Ты забыл, что у тебя есть жена! Ты относишься ко мне, как к вещи! А как твоя родня на горизонте — ты готов постелиться у них на пути!
— А что, я должен их в подъезде поселить? Я хочу, чтобы им было удобно! Чтобы о нас хорошее мнение было! А ты думаешь только о себе!
— Конечно, о себе! Это моя квартира, и я не собираюсь чувствовать себя в ней гостьей!
— Если Олечке не нравится — пусть снимают гостиницу!
— А может, мы твои книги продадим? — его голос стал злым, ядовитым. — И выгода будет, и место освободится!
— А может, ты тогда вместе с ними и поживешь где-нибудь? — выдохнула она. — А то ты слишком разошелся в своих фантазиях о переделке МОЕЙ квартиры!
Он смотрел на нее с ненавистью.
— Ничего, что это и мой дом? Я имею право…
— Твой? — она горько рассмеялась. — То, что мы расписаны, не дает тебе права на мое наследство!
— Тогда и оставайся тут со своими бездушными книжками! Такими же, как и ты сама!
Он ушел в спальню. Через пять минут вышел с рюкзаком.
— И куда? — спросила она, ледяная.
— Туда, где мне рады! А не там, где в собственном доме чувствуешь себя, как на постое!
— У тебя есть куда идти? Интересно…
— Есть! Не то, что у тебя! От тебя даже родители отказались… А я все думал — как же так? Да теперь я их понимаю все больше!
Эти слова ударили больнее, чем все предыдущие. Он знал, где ее самая больная рана. Конфликт с матерью, которая не простила ей дедову квартиру, был незаживающей язвой.
— Катись, — прошептала она. — Можешь зайти к ним, напомнить, какая я бездушная. Адрес прислать?
— Мне ничего от тебя не нужно! — рявкнул он и хлопнул дверью.
Оглушительная тишина обрушилась на квартиру. Она осталась одна. Сначала были слезы, паника, звонки, которые он не брал. Потом пришло оцепенение. Два месяца она жила в странном, подвешенном состоянии, пытаясь работать, есть, спать. А потом, когда тревога сменилась горечью, а горечь — холодной ясностью, она подала на развод.
И вот он вернулся. Стоял на пороге, помятый, с виноватым видом и букетом дешевых гвоздик.
— Рон… Я так скучал…
— Занят был? — ее голос был ровным и безразличным.
— Да… Ты что, замок сменила?
— Чтобы посторонние не заходили без спроса.
— Я что, посторонний? Я твой муж!
— Бывший. Уже практически. Вспоминать об этом надо было раньше. Зачем пришел?
Он что-то бормотал о любви, о ошибках. Она слушала, глядя на него, и вдруг поняла, что не чувствует ничего. Ни злости, ни обиды. Пустота.
— Иди туда, где был все это время.
— Не могу… — он потупился. — Там Лехины дети устроили погром… Хозяйка чуть не вызвала полицию…
И тут ее осенило.
— Твоя родня была у тебя все эти два месяца? Ты хотел их сюда, на такой срок?
Его молчание было красноречивее любых слов. Он не просто ушел. Он нашел пристанище, куда и попытался пристроить свою шумную родню. И вернулся только тогда, когда там все пошло прахом.
— Пошел вон, — сказала она тихо. — Видеть тебя не хочу.
— Но я исправлюсь!
— Иди к той, что пустила тебя пожить, и исправляйся там.
— Ты подала на развод? — в его голосе прозвучал неподдельный ужас.
— А ты не получал уведомление?
— Зря! — его лицо исказила злоба. — Я отсужу у тебя половину этой хаты! Посмотрим, как ты тогда запоешь!
Она рассмеялась. Искренне, громко.
— Попробуй. Посмотрим, как ты, безработный, будешь отжимать мое наследство. Докажи, что ты вкладывал в него свои средства. Хотя бы на коммуналку.
Пока он открывал рот для нового оскорбления, она мягко, но настойчиво вытолкнула его за дверь и щелкнула замком. Он что-то кричал с лестничной клетки, угрожал, но она не слушала.
Она обошла квартиру. Коснулась корешка старого тома Достоевского, подаренного дедом. Подошла к окну в гостиной. Тишина. Та самая, желанная, целительная тишина. Она была одна. Но впервые за долгое время она не чувствовала себя одинокой. Она была дома. В своем пространстве. Со своими книгами. И это было ее решение. Ее выбор. Ее жизнь.