– Папа съехал на месяц, как мы и договорились. А я… я осталась разбирать завалы.

– Мама, это окончательно?

Голос дочери, Насти, по телефону звучал приглушенно, будто она звонила из соседней галактики, а не из своей уютной квартиры в получасе езды от моего бежевого рая. Я стояла посреди гостиной, держа в руках ту самую вазу. Не антикварную, не дизайнерскую. Просто вазу. Бежевую. Такую же, как диван, как шторы, как ковер. Часть камуфляжа, под которым я пряталась последние двадцать лет.

– Окончательно, – ответила я, и голос мой прозвучал чужим. – Папа съехал на месяц, как мы и договорились. А я… я осталась разбирать завалы.

Завалы. Это было точное слово. Не вещи. Завалы нашей совместной жизни. Город игрушечных солдатиков, которые мой муж, Алексей, коллекционировал с детства. Фарфоровые слоники моей свекрови, которые она дарила мне на каждое 8 марта с намеком, что я должна быть такой же доброй и сильной. И эта ваза. Подарок Алексея на десятую годовщину свадьбы. «Подходит ко всему», – сказал он тогда. Это был высший комплимент в его системе координат.

Я подошла к мусорному пакету, огромному, черному, похожему на провал в пространстве. И отпустила вазу. Звон был негромким, приглушенным пластиком. Бежевые осколки улеглись на дно, ничем не выделяясь среди прочего хлама.

– Мам, ты уверена? Может, подождать? Подумать? Вдруг папа…

– Папа уже подумал, – перебила я ее, глядя на пустую вешалку в прихожей, где висел его строгий деловой пиджак. – Он подумал, когда три месяца спал в кабинете на раскладушке. Он подумал, когда в прошлый четверг забыл о нашем с тобой ужине. В его голове все уже давно расставлено по полочкам. Аккуратно. Бесшумно. Бежево.

Я положила трубку, поставив телефон на мой бывший журнальный столик. Теперь он был просто столиком. Как и я была просто Мариной, а не «женой Алексея».

Разборка завалов. Так я называла этот процесс в уме, чтобы не сойти с ума. Алексей ушел тихо, как и жил. Без скандалов, без выяснений отношений. Однажды вечером он просто сказал: «Марина, я думаю, нам нужно пожить отдельно. Я снял апартаменты. На месяц. Потом решим». И я согласилась. Потому что зачем спорить с человеком, который уже мысленно переехал?

Я открыла шкаф в прихожей. Его половина была пуста. Он забрал все. Каждую рубашку, каждый галстук. Оставил только один старый свитер, который я ему связала лет десять назад. Он был цвета… нет, не бежевый. Горчичный. Я тогда долго искала именно эту пряжу. Он сказал: «Ярковато». И надел его раза два.

Я взяла свитер в руки. Он был колючим. Пахнущим нафталином и забвением. И вдруг, стоя в этой вымершей, бежевой прихожей, я поняла, что не чувствую ничего. Ни злости, ни обиды, ни тоски. Пустота. Такая же бесцветная, как стены вокруг.

Я пошла на кухню, чтобы выпить воды. Моя рука сама потянулась к шкафчику за его любимой чашкой – массивной, керамической, цвета хаки. Ее не было. Он забрал и ее. Конечно. Все должно быть аккуратно.

И тогда меня накрыло. Не слезами. Гневом. Тихим, яростным, копившимся, похоже, все двадцать лет. Это был не гнев на него. Это был гнев на саму себя. За что? За этот проклятый бежевый свитер! За то, что я его связала, зная, что ему не понравится. За то, что я молчала, когда он перевешивал мои яркие картины в коридор и вешал вместо них черно-белые фотографии мостов. За то, что разрешила выкрасить стены в этот цвет пыли и угасших надежд!

Я схватила тот самый горчичный свитер, вернулась в гостиную и швырнула его в черный пакет с осколками вазы. Потом пошла в спальню. К нашему – к моему – гардеробу.

Платья. Все эти элегантные, скучные, «подходящие ко всему» платья, в которых я ходила на его корпоративы, в театр, в рестораны. Серые, коричневые, темно-синие. Я срывала их с вешалок и комкала, швыряя в растущую кучу на полу. Костюмы для идеальной жены успешного мужчины. Униформа.

Потом я подошла к комоду. В верхнем ящике лежало мое старое, «добрачное» барахло. Алексей терпеть не мог этот ящик. Говорил, что он нарушает гармонию. Я открыла его.

Там лежало цветастое платье, купленное на распродаже в студенческие годы. Дурацкая футболка с единорогом. Джинсы с бахромой. И… красное платье. Короткое, безрукавное, из тонкого трикотажа. Я надела его на первое свидание с Алексеем. Он тогда сказал: «Ты в нем выглядишь слишком вызывающе». И я убрала его в самый дальний угол. Больше никогда не надевала.

Я прижала красное платье к лицу. От него пахло юностью. Бесшабашностью. Мной. Той, кем я была до того, как стала «подходящей ко всему».

Я скинула с себя свой унылый домашний комплект – брюки цвета маренго и бежевую блузку. Надела красное платье. Оно было немного тесновато в талии, сидело не так, как двадцать лет назад. Но я посмотрела на себя в зеркало. И не узнала. Из зеркала на меня смотрела не Марина, жена Алексея. А просто женщина. С сединой у висков, с морщинками у глаз. Но в ее глазах был огонь. Тот самый, который Алексей когда-то назвал «вызывающим».

Дверной звонок прозвучал как выстрел. Я вздрогнула. Сердце бешено заколотилось. Алексей? Вернулся за забытым свитером? Решил, что месяц испытательного срока отменяется?

Я медленно вышла в прихожую, подошла к двери и посмотрела в глазок. На площадке стоял курьер с огромным букетом. Не бежевых роз, не белых лилий. А диковинных, ярко-оранжевых, почти ядовитого цвета гербер.

Я открыла дверь.
– Марина Сергеевна? Вам.

Я взяла тяжелый букет. От него пахло летом и жизнью. В конверте лежала открытка. Я вскрыла ее.

«Марина. Помнишь, мы договорились встретиться, как только ты решишь свои дела? Кофе завтра в 11? Как раз около твоего дома. Надеюсь, ты не передумала. Твой Артем».

Артем. Однокурсник. Мы случайно встретились пару месяцев назад в книжном. Он стал писать мне. Сначала безобидно, о книгах, о погоде. Потом… Потом его сообщения стали единственным лучом света в моем бежевом мире. Он не знал о моем решении разойтись с мужем. Он просто писал мне. И видел меня. Не идеальную жену, а ту самую, с огнем в глазах.

Я занесла букет в дом, поставила его посреди кухонного стола. Оранжевые лепестки кричали, спорили со всей этой бежевой вселенной, требовали внимания.

Я вернулась в гостиную. Мой взгляд упал на черный пакет с барахлом. Потом на красное платье на мне. Потом на яркий букет на кухне.

Я подошла к пакету, развязала его и вытащила тот самый горчичный свитер. Он был колючим. Неудобным. Неподходящим. Но он был частью меня. Частью моей истории. Я не могла просто выбросить его, как это сделал Алексей со мной.

Я аккуратно сложила свитер и убрала его обратно в шкаф. Не на его половину. На мою.

Потом я подошла к стене, к той самой, где висела черно-белая фотография моста. Я сняла ее. Под ней остался более яркий прямоугольник – след от моей старой, наивной акварели с маками. След, который все эти годы скрывался под маской «хорошего вкуса».

Я не знала, что будет завтра. Не знала, вернется ли Алексей и что я скажу ему. Не знала, к чему приведет эта встреча с Артемом.

Но я знала одно. Ремонт в этой комнате будет капитальным. Начну с того, что покрашу стену в цвет спелой вишни. Или в цвет этих оранжевых гербер. Или в цвет своего старого красного платья. Главное – это будет мой цвет. И мой выбор. Впервые за долгие-долгие годы.