Мой тесть был яхтсменом и строителем яхт. Ещё он любил выпить, но это совсем другая история.
Яхта его стояла в клубе на Черной речке. Как утки на Клязьме, у берега толклись многочисленные маломерки, а чуть дальше, под заныром, виднелась странного вида лодка.
-Бетонная, - сказал мне на вопрос Митька. - Плавает как утюг. - Намучились с ней и решили затопить хозяева.
Впрочем, бетонными бывали не только яхты. Ходил по заливу и бетонный катер. Про мореходные качества не скажу, но когда поднимали его на зиму из воды, борт осыпался.
-Я думал, ты африканский лев, а ты - бумажный тигр, - заметил Митька хозяину. Тот не обиделся. На него вообще редко обижались.
Даже хозяин одной из сделанных им яхт, когда обнаружил, что на правом галсе она лежит надежно, а вот на левом начинает отчаянно рыскать - только рукой махнул и продолжил ходить на кривобокой лодке.
Однажды, когда мы застряли на Ивановских порогах (двигатель неожиданно дал "клин" в самом узком месте и яхта болталась на якоре чуть не посреди фарватера, спас нас именно тот, кто должен был гневаться. Прогулочный двухэтажный катер прошел было мимо нас, угрюмо сидящих на палубе (лодку я упустил собственноручно, пытаясь "протащить" яхту подальше от стремнины), и вдруг развернулся и подобрался к нам.
-Митя, ты забыл, что ты мне денег должен?! - проревел в рупор пузатый мужчина. - Прими конец!
Веревка полетела на палубу. Я замотал ее на кнехт, катер дернул, канат вместе с оторванным кнехтом улетел в катер, попутно перебив мне мизинец, и погнул там леер.
Канат закрепили снова, уже более надежно, и потащили сломанную яхту обратно к Черной речке. В тот раз клюкву собрать на фортах не удалось.
Другой раз ходили на Ладогу, до Валаама, собирали грибы и ягоды, ловили и коптили рыбу. Рыба это имела чудесное свойство: поев ее, моя супруга почти тут же поехала в роддом и родила нам сына Андрея. Так что поездка оказалась продуктивной.
Поездки мои в славный город Петра ограничивались летними каникулами. Однажды, когда жена с маленьким Андреем и бабушкой сидели на писательской даче в Карташевской, я пришел к теще в гости, на улицу Конную. Она принесла какой-то пирог и сказала мне передать Митьке в клуб. Я поехал как был: в костюме, с галстуком, в белой рубашке, с дипломатом в одной руке и пакетом в другой, где и болтался несчастный пирог.
Митьку я застал на пристани, он грузил последние запасы в лодку.
-Ты что делаешь? - спросил он меня. - Ничего? - Пойдешь с нами. Я нашим передам. - Адмирал! - крикнул он улыбчивого дядьку. - Позвони моим, скажи, Диму мы забрали, будем дня через четыре.
Когда яхта отвалила от причала, я был одет в грязные штаны, подпоясанные веревочкой, телогрейку, а под ней - в розовую женскую майку со стразами и огромным жирным пятном в районе живота.
В самой яхте многозначительно позвякивали водочные бутыли с красным горлышком: Митька узнал, что на острове Г. собирается совместная русско-финская регата и собирался совершить "маленький бизнес". Водку он взял, между прочим, у китайцев. Он знал английский, шведский, немецкий, но вот китайского в его словаре не было, поэтому обе стороны общались на ломаном русском и договорились к общему удовольствию. Это же были наши китайцы, местные.
Про Адмирала я помню, что у него было замечательное ухо. Немного красное и волосатое, потому что ухо ему сделали из кожи под подбородком. Его собственное откусили в кабацкой драке по нелепой случайности. А, поскольку Адмирал был герой-подводник, братья-военные в госпитале сделали ему ухо "с запасом", чуть больше натурального, но очень похоже. Помню его как приятного, немногословного человека. Впрочем, в яхтклубе не было особо вредных. Застывший на какой-то момент между двух времен, девяностыми и двухтысячными, яхтклуб тогда был населен деловитыми рабочими мужиками, чинящими и восстанавливающими свои лодки самостоятельно. Иногда - собирающими их "с нуля". Совершенно нормально было всем миром помогать тащить чужую мачту, или сообща гнуть какую-нибудь железку, делиться материалом, выручать ближнего.
В тот рейс мы отправились в интересном составе. Митька, штурман Володя (он очень плохо переносил качку, как потом выяснилось), старый моряк-ветеран, участвующий еще в Таллинском переходе 1941 года, два парня: братья Дима и Костя. И я, грешный. Костюм, кстати, извлек потом из-под пайол в таком состоянии, что его оставалось только выбросить.
Ветер почти сразу сменился на штормовой, яхту стало подбрасывать сильнее и сильнее. Мы взяли на гроте первый риф. Но ветер все усиливался. Володя стал синий, его всё время тошнило. В конце концов он лег на корме, в кокпите, на лавке. Волнение усиливалось. Яхта стала рыть носом, вода перехлестывала через надстройку, окатывала рулевого и штурмана, потом со свистом уходила в шпигаты.
Митя, тем временем, зажег плитку и начал варить картошку и кипятить чай. "Нормальные моряки, - сказал он: всегда найдут время, чтобы поесть".
К этому моменту я встал за штурвал и чуть не отправил всех на дно. Хорошо, что Володя, что-то почуяв, поглядел вперед, и с криком "Волнорез"! потянул штурвал влево. Мы проходили Кронштадт.
К тому времени пришлось взять второй риф, опять приспустив грот. Затем лопнул стаксель, разорвавшись с треском по всей длине. Митя спустил половинки. Мы, затянувшись в спасательные жилеты, отвязывали порванный парус и тащили его в надстройку. Митя пристегнул штормовой стаксель, размером с носовой платок. Потом взяли третий риф.
Раньше, когда я про это только читал, то даже не подозревал, что веревочки, которые колыхались от ветра , пришитые прямо на парус, это и есть рифы. И уменьшая площадь паруса, мы вяжем их к гику - здоровенной "дуре", от которой пошло слово "гикнуться": хороший удар при смене галса мог запросто выбросить за борт.
Поесть так и не удалось. Плитку качкой сорвало с кронштейнов, и полусырая картошка рассыпалась по пайолам. Мы собирали ее и ели. Я стоял в костюме от химзащиты, и вода окатывала меня с ног до головы. Митька исправно подавал стакан за стаканом "морской чаек". Рецепт был простой: полстакана чая, полстакана водки. Вскоре он сообщил, что я опустошил бутылку.
Серое море без берегов под серым небом было похоже на горную страну. Яхта карабкалась вверх по горке, потом съезжала вниз, поднимая тучу брызг. Я начинал подозревать, что морские путешествия - не мой конек. Время от времени меняя галс, сменяясь на штурвале, корректируя курс, мы приближались к острову Г. Но только к ночи, усталые, замерзшие, не чувствующие рук, мы вошли в гавань и пришвартовались, после чего повалились кто где стоял. Тишину нарушало грохотание огромного, с вагон, дизеля, который давал электричество на весь остров.
Утром выяснилось, что регату отменили из-за погоды. Это нам сообщил морской офицер-пограничник, пришедший с утра с инспекцией на лодку.
Три дня бушевала непогода. Три дня мы гуляли по острову. Гранитный, вытянутый в длину, он когда-то имел на вершинах дальнобойную артиллерию. По крайней мере, бункера от орудий я наблюдал. Вокруг ходили изнывающие от службы матросы. А на дороге в гору стояла заглохшая техника: два грузовика, в которых я с удивлением узнал 151 ЗИЛы. Техника полностью исчерпала свой ресурс за эти годы. Суровые ели раскидывали свои корни на скудной земле, под которой было скальное основание, и в период зимних штормов их опрокидывало, создавая непроходимые буреломы. В одном месте я увидел несколько жилых построек рядом с водой и маяк. Сам остров можно было довольно быстро обойти. Красивейшие виды. А еще понимание, что здешние места слишком суровы для человека.
Да, мы посидели с начальником заставы и его супругой. Этого человека что-то грызло. Потом, много позже, Митя сказал, что судьба его сложилась трагично. Мы пили за гранитные скалы, за серое море, за судьбу пограничника, за судьбу моряка. Потом поехали кататься на маленькой лодке, перевернули ее, и я утопил шверт. Потом пошли гулять и потеряли Костю. Вернулись, нашли его под сосной и потеряли Митю. Чтобы еще кого-нибудь не досчитаться, решили возвращаться на яхту и спать.
Старый моряк рассказывал про Таллинский переход. Первый десантный катер, который их вез, был потоплен. Они были подобраны торговцем. Его тоже потопили. Немцы постоянно атаковали наши корабли, идущие из Таллина в Кронштадт. Их подобрал еще один торговец. И спасенные моряки нашли зенитку на носу и во время налета сбили вражеский самолет. Потом их опять потопили. Как сказал моряк, ему трижды приходилось оставаться на волнах после гибели судна. Выработался какой-то фатализм. И это при постоянной пальбе с берегов, атакующих самолетах и подводных лодках противника. И подобрал оставшихся в живых уже эсминец. Это было как раз у острова Г. Переход был страшным, погибли почти все гражданские, были потеряны все мелкие суда, но крупные военные корабли сохранились, они и отбивали впоследствии Ленинград во время блокады орудиями большого калибра.
Потом Дима сказал, что с удовольствием покатался бы здесь на мотоцикле. Начальник заставы сказал, что мотоцикл есть, но его надо заводить с горки. Проснувшийся Володя закричал, что никто ни на чем кататься не будет. Это то, что я помню.
Вообще, этот край должен удивляться присутствию здесь человека. Казалось бы, он не предназначен для жизни. То слишком холодно, то слишком сыро. Но человек, такое вот существо, оно всегда находит дом и уют.
Через три дня, когда погода наладилась, мы уходили от острова Г. Да, а водку всю выпили. Такой вот бизнес по-русски.