Свет в тот день был серым, мертвым, словно профильтрованным через саван. Я стоял перед домом, который теперь принадлежал мне, и чувствовал не облегчение от наследства, а тяжесть могильной плиты, опущенной на плечи. Бабушка Варвара Петровна ушла, оставив мне этот гниющий сруб на краю умирающей деревни и конверт, запечатанный сургучом, похожим на запекшуюся кровь.
Моя жизнь в городе не просто трещала по швам — она гнила заживо. Долги душили, коллекторы звонили даже ночью, я просыпался от собственного крика, захлебываясь паникой. Этот дом был не шансом, а последним глотком воздуха перед утоплением. Продать. Любой ценой.
Я вошел внутрь. Дом встретил меня запахом — сладковатым, тошнотворным запахом старости, мышиного мора и застоявшегося горя. В горнице на столе лежало письмо.
Почерк бабушки, обычно твердый, здесь ломался, буквы плясали, словно написанные в лихорадке страха.
«Алешенька. Дом твой. Но заклинаю тебя всем святым, всем, что у тебя есть живого: не трогай дальнюю комнату. Ту, что за печью. Не ищи причин. Там нет кладов. Там заперто то, что никогда не должно дышать. Там — моя погибель. Если откроешь — она станет твоей. Пообещай мне, даже мертвой, что не тронешь эти доски».
Я помнил эту комнату. Черное пятно в моем детстве. Массивная дверь, забитая крест-накрест толстыми, почерневшими от времени досками. В детстве я боялся даже проходить мимо нее — оттуда всегда тянуло могильным холодом.
Но сейчас страх перед кредиторами был сильнее страха перед мертвой бабкой. Мне нужно было место, чтобы выгрести хлам из дома и придать ему товарный вид. Дом был забит барахлом под завязку. Комната за печью была единственным пустым пространством.
Неделю я ходил вокруг да около, чувствуя, как этот заколоченный проем притягивает меня, как бездна. Мой рациональный ум твердил: «Там просто гниль и плесень». Но нутро сжималось в ледяной комок.
Нужда победила. Я взял гвоздодер. Руки дрожали так, что я едва попадал в щели.
Это было похоже на осквернение могилы. Кованые гвозди визжали, выходя из сухого дерева, словно я выдирал их из живой плоти. Древесина стонала. Я взмок, пот заливал глаза, сердце колотилось о ребра, как птица в клетке. Когда последняя доска с грохотом рухнула, подняв облако едкой, удушливой пыли, я почувствовал вкус желчи во рту.
Я толкнул синюю дверь. Она открылась беззвучно, словно ждала этого момента полвека. Изнутри на меня пахнуло не затхлостью, а абсолютной, стерильной пустотой. И холодом. Таким холодом, от которого ломит зубы.
Комната была пуста. Идеально, пугающе чиста. Но самым страшным была тишина.
Это была не просто тишина. Это был вакуум. Хищный вакуум, который мгновенно высосал все звуки дома. Тиканье часов, шум ветра — все исчезло, как только я переступил порог. Давление на уши стало невыносимым, казалось, барабанные перепонки сейчас лопнут.
— Есть кто? — мой голос прозвучал плоско, мертво, и тут же был сожран стенами.
Я начал использовать комнату как склад. Но каждый раз, входя туда, я чувствовал, как из меня вытекает жизнь.
Это началось на третий день. Психологическое разложение.
Находясь там, я терял связь с реальностью. Время искривлялось. Мне казалось, прошло десять минут, а на деле пролетали часы, вычеркнутые из жизни. Я выходил оттуда разбитым, с чугунной головой, меня тошнило, руки тряслись мелкой дрожью. Я начал бояться собственного отражения в темном окне горницы — мне казалось, что за моим плечом стоит кто-то еще.
А потом тишина начала оживать.
Сначала это был звон — тонкий, сверлящий мозг ультразвук, от которого хотелось лезть на стену. Потом я стал слышать свое тело: как с хлюпаньем качается кровь, как скрипят сухожилия, как с влажным свистом воздух входит в легкие. Я сходил с ума в собственном теле.
На пятый день я услышал Её.
Я сидел в комнате над документами, пытаясь не слушать звон в ушах. И вдруг, из самого темного угла, донеслось тихое, влажное шуршание. Как будто кто-то очень осторожно проводил ладонью по обоям. Шурх... шурх...
Меня парализовало. Я не мог повернуть голову. Животный, первобытный ужас сковал мышцы. Я знал, что если обернусь, то увижу то, что сломает мой рассудок окончательно.
Я выскочил оттуда, едва не выломав дверь. Меня била крупная дрожь, зубы стучали. Я забился в угол в горнице и сидел там до утра, сжимая в руке молоток, вздрагивая от каждого шороха.
«Ты сходишь с ума, Алексей, — шептал я себе пересохшими губами. — Это стресс. Это все не по-настоящему».
Но на следующий вечер меня словно потянуло туда на аркане. Я стоял перед дверью, и меня тошнило от ужаса, но я не мог не войти.
Я открыл дверь. И меня накрыло запахом. Густым, приторно-сладким, удушающим запахом старых духов «Красная Москва», смешанным с чем-то еще... с запахом тлена и засыхающих цветов на могиле.
Я вошел. Дверь за моей спиной захлопнулась сама. С мягким, окончательным щелчком.
Я бросился назад, дернул ручку. Заперто. Засова не было, замка не было, но дверь словно срослась с косяком. Я заколотил кулаками, закричал, но мой крик был тут же поглощен ватной тишиной. Он даже не вышел за пределы моего горла.
Я был в ловушке. В желудке у этого дома.
И тут я услышал это. Тихое, дребезжащее, безумное мурлыканье. Кто-то напевал колыбельную. Без слов. Просто тягучий, больной мотив.
Голос был везде. Он сочился из стен, капал с потолка, вибрировал в полу под моими ногами. Он был внутри моей черепной коробки.
— Ба... бабушка? — прохрипел я, чувствуя, как мочевой пузырь готов не выдержать от ужаса.
Пение оборвалось. Наступила пауза, звенящая, предсмертная. А потом раздался вздох. Тяжелый, влажный вздох существа, которое просидело в темноте полвека, нянча свое горе. И он прозвучал прямо над моим ухом. Я почувствовал ледяное дыхание на своей шее.
Я рухнул на колени, закрыл голову руками, скуля от животного страха.
— Зачем ты выпустил это, Алеша? — голос бабушки звучал теперь не снаружи, а прямо в моем мозгу. Он был полон нечеловеческой тоски и холодной злобы. — Я же просила...
Комната поплыла. Реальность начала таять, как воск. Стены стали прозрачными, сквозь них проступило другое время. Я увидел эту же комнату, но погруженную в серый морок.
Посреди комнаты стояла детская кроватка. Маленькая, деревянная, похожая на гробик. В ней лежало что-то, накрытое белой простыней.
Рядом, на коленях, стояла женщина. Моя бабушка, совсем молодая. Она раскачивалась взад-вперед, и из ее горла вырывался не плач, а низкий, утробный вой раненого зверя. Вой матери, потерявшей дитя.
Это было не просто воспоминание. Это была открытая рана. Гнойник горя, который она заперла здесь. И я вскрыл его.
— Я кормила эту комнату своей болью пятьдесят лет, — прошелестел голос. — Чтобы оно не вышло наружу. А теперь ты здесь. Ты — новая пища.
Простыня в кроватке начала шевелиться.
Меня парализовало. Я знал, что не должен смотреть, но не мог отвести взгляд. Медленно, мучительно медленно, из-под белой ткани начало подниматься что-то маленькое. Неправильное. Искаженное.
Я увидел маленькую ручку, серую, с синими ноготками. Она судорожно цеплялась за край простыни.
В голове взорвался звук. Это был плач. Нечеловеческий, визгливый, бесконечный плач младенца, умирающего в агонии. Он сверлил мозг, разрывал барабанные перепонки. Я зажал уши руками, но звук был внутри.
Я чувствовал, как мой рассудок трещит по швам. Я сходил с ума. Меня затягивало в эту воронку чужого, черного горя. Я чувствовал её боль как свою. Я сам становился этой болью.
— Смотри! — визжал голос бабушки в моей голове. — Смотри, что ты наделал!
Простыня сползла.
Я закричал. Я кричал так, что сорвал связки, но не слышал своего крика за этим адским плачем. То, что лежало в кроватке... это было не дитя. Это был сгусток тьмы и страдания, принявший форму младенца. И оно открыло глаза. Черные провалы, полные вековой ненависти.
Оно смотрело на меня. И оно хотело меня.
Я вжался в дверь, сдирая ногти о дерево. Я готов был умереть, лишь бы это прекратилось.
И в этот момент, на пике моего безумия, сквозь рев и визг, пробился другой звук. Мелкий, пошлый, механический.
Мой телефон. Вибрация в кармане джинсов.
Этот звук был таким чужеродным здесь, таким нелепым, что он подействовал как удар током. Реальность, грязная, проблемная, но живая реальность, попыталась пробиться ко мне.
Я уцепился за этот звук, как утопающий за трос. Я вспомнил, кто я. Я Алексей. У меня долги, проблемы, но я жив. Я не часть этого склепа!
— Я ЖИВОЙ! — прохрипел я сорванным горлом, и мой голос, жалкий и слабый, вдруг прозвучал в этой комнате.
Плач на секунду запнулся. Тварь в кроватке дернулась.
Я рванул ручку двери со всей силой отчаяния. Дверь, еще секунду назад бывшая частью стены, поддалась.
Я вывалился в горницу, упал на пол, сдирая кожу на ладонях. Я полз на четвереньках прочь от этой черной дыры, захлебываясь воздухом, который казался мне сладким, как мед. За моей спиной в комнате бушевал ураган беззвучного воя.
Я не помню, как нашел молоток и те самые гвозди. Я действовал в состоянии аффекта, как безумец. Я рыдал, сопли и слезы заливали лицо, руки тряслись так, что я бил себе по пальцам, превращая их в кровавое месиво. Но я заколачивал.
Удар. Удар. Удар.
Я вгонял эти гвозди обратно, запечатывая ад. Я слышал, как за досками скребется и воет то, что я выпустил, но с каждым забитым гвоздем звуки становились тише.
Когда последняя доска встала на место, я рухнул на пол перед ней и завыл. Я выл так же, как та женщина в видении. Я не победил. Я просто спасся.
Я уехал в ту же ночь. Я бросил все вещи, мне было плевать.
Прошло три года. Я расплатился с долгами. Я живу. Но я больше не тот человек, что был раньше. Во мне что-то сломалось. В моих глазах поселилась та же стылая пустота, что была в глазах у бабушки.
Дом стоит. Я не могу его продать. Я не могу обречь кого-то другого на это. Я плачу налоги за пустой гроб.
Иногда, по ночам, в своей городской квартире, когда становится слишком тихо, я слышу это. Едва уловимый запах старых духов «Красная Москва» и тихое, безумное мурлыканье колыбельной. Я знаю, что оно там, в заколоченной комнате. Оно ждет. И оно знает моё имя.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#страшныеистории #мистика #ужасы #хоррор