«Мы — то, что выбираем. Если выбираем добро, то добрые. Если выбираем боль, то страдаем»
— Жан-Поль Сартр
Москва встретила Викторию холодом и суетой.
Сентябрь в Москве совсем не похож на сентябрь в Сочи. Там было ещё тепло, там были цветы, там было море. В Москве было серо, было шумно, было многолюдно. Люди спешили, машины гудели, метро пахло металлом и людской усталостью.
Виктория прошла через эту суету впервые, и она почувствовала себя маленькой. Маленькой девочкой из провинции, которая приехала в большой город.
Клиника находилась в центре Москвы, красивое старое здание, но внутри — совершенно новое оборудование. Это была одна из лучших кардиохирургических клиник в стране.
Когда Виктория вошла в кабинет профессора Алексея Михайловича Соколова, он был занят работой. Он писал что-то на компьютере, не глядя на неё.
«Лебедева? — спросил он, не поднимая глаз.»
«Да, — ответила Виктория.»
«Хорошо. Я читал твои рекомендации. Твой отец говорит, что ты хороший врач. Но рекомендации отцов часто предвзяты.» Он наконец поднял глаза. Его взгляд был острый, анализирующий. «Я буду судить тебя сам. Если ты не справишься, ты уйдёшь. Понял?»
«Понял, — ответила Виктория.»
«Хорошо. Завтра ты начинаешь. Семь утра. В операционной. Не опаздывай.»
Первый день в кардиохирургическом отделении Виктории казался кошмаром.
Темп работы был совершенно другим. В Сочи было несколько операций в день. Здесь было пятнадцать операций в день. Врачи спешили, ассистенты спешили, медсёстры спешили. Каждая секунда считалась.
Профессор Соколов был как машина. Его руки двигались быстро и точно, его глаза видели всё, его голос отдавал команды, не поднимаясь выше спокойного тона. Он был как дирижер оркестра, управляя каждым движением в операционной.
Виктория стояла в углу и смотрела. Она видела, как открывают грудь, как работают с сердцем, как восстанавливают кровеносные сосуды. Это была медицина на совершенно другом уровне.
На второй операции она упала в обморок.
Виктория упала прямо в операционной, и её поймала медсестра. Её вывели, положили на кровать, дали воды.
Когда она пришла в себя, к ней подошёл молодой человек. Ему было лет тридцать пять, красивое лицо, ясные глаза.
«Ты Лебедева? — спросил он. — Я Иван Сергеевич, анестезиолог. Профессор сказал мне, что ты новая. Как дела?»
«Мне плохо, — признала Виктория. — Я никогда не видела так много крови. Так много... интенсивности.»
«Это нормально, — ответил Иван Сергеевич. — Все так себя чувствуют в первый день. Но ты преодолеешь это.» Он дал ей таблетку. «Это от тошноты. Отдохни часа два, потом вернёшься. Я буду помогать.»
После отдыха Виктория вернулась в операционную.
Иван Сергеевич держал её руку (хирургическим способом, в перчатках).
«Смотри монитор, — сказал он, показывая на экран рядом с ним. — Видишь, сердце бьётся. Когда видишь биение сердца, ты видишь жизнь. Пациент не в опасности, пока бьётся сердце. Помни это.»
Виктория смотрела на монитор. На линию, которая прыгала вверх-вниз с каждым ударом сердца. И она поняла.
Это была жизнь. Простая, чистая, настоящая жизнь.
Когда операция закончилась успешно, Виктория почувствовала облегчение. Пациент выжил. Была сделана сложная операция, и человек выжил.
«Видишь? — сказал Профессор Соколов, уже переодеваясь. — Это наша работа. Мы берём нож, мы режем, мы чиним, мы спасаем. Просто.»
«Просто? — спросила Виктория.»
«Просто для нас, потому что мы знаем, как. Для пациента — это чудо.»
Первый месяц был адской тренировкой.
Виктория работала четырнадцать часов в день. Она видела двадцать операций в день. Её ноги болели, спина была сломана, но разум был кристально ясен.
Она училась быстро. Не потому, что была особенно талантлива, а потому, что она была отчаянно хотела понять. Она спрашивала вопросы, она читала статьи, она наблюдала, она анализировала.
Иван Сергеевич стал её учителем. Каждый день между операциями он показывал ей что-то новое.
«Видишь этот звук на мониторе? Это аритмия. Это опасно, потому что...»
«Видишь эту линию? Это давление. Когда оно падает, пациент в шоке. Мы должны...»
Виктория впитывала всё, как губка.
На конец первого месяца Профессор Соколов позвал её в свой кабинет.
«Лебедева, — сказал он. — Ты работаешь хорошо. Но ты работаешь как робот. Ты следуешь инструкциям, но ты не думаешь. В Москве нужно думать.»
«Что вы имеете в виду? — спросила Виктория.»
«Я имею в виду, что каждый пациент другой. Каждое сердце другое. Каждая операция должна быть адаптирована. Ты не можешь просто следовать алгоритму. Ты должна видеть пациента. Понимать его. Верить в исход. Это сложнее, чем просто выполнять процедуру.»
Виктория слушала и поняла, что Профессор ждёт чего-то от неё. Чего-то, что она давала в Сочи, но потеряла в Москве в суете и стрессе.
На второй месяц произошло что-то, что измен
ило всё для Виктории.
Маленькая девочка, ей было четыре года, поступила с врождённым пороком сердца. Её сердце работало неправильно, и она была голубой, кислорода не хватало.
Виктория видела её в палате перед операцией. Маленькая, худая, с большими испуганными глазами.
«Это Лиза, — сказал Иван Сергеевич. — Она очень страшится. Её мама говорит, что она не спит ночами. Её мать думает, что она умрёт.»
Виктория села рядом с Лизой.
«Привет, Лиза. Я Виктория. Я здесь, чтобы помочь врачам спасти твоё сердце, — сказала она мягко.»
Лиза посмотрела на неё.
«Оно болит? — спросила девочка.»
«Нет, оно просто работает неправильно. Как машина, которую нужно чинить.»
«Вы мне сделаете операцию?» — спросила Лиза.
«Нет, это делает врач. Это профессор. Лучший врач. Но я буду рядом и помогу ему.»
Лиза взяла руку Виктории.
«Я не хочу умирать, — прошептала она.»
«Ты не умрёшь, — сказала Виктория с уверенностью, которую она не совсем ощущала. — Ты будешь жить. И ты будешь играть, и ты будешь смеяться, и ты будешь счастливая.»
На операционном столе Лиза казалась ещё меньше, чем было. Профессор открыл грудь девочки с такой нежностью, которую Виктория не видела раньше.
Операция длилась четыре часа.
Виктория стояла рядом с Иваном Сергеевичем, смотря на монитор, читая монитор, как он учил её.
И вдруг монитор показал линию. Обычную линию, регулярный ритм.
Новое сердце. Исправленное сердце. Бившееся сердце.
Когда операция закончилась, Профессор Соколов вышел из операционной и сказал матери Лизы:
«Операция прошла хорошо. Ваша дочь будет жить.»
Мать Лизы упала на колени и плакала.
После операции Виктория зашла в реанимацию, где лежала Лиза.
Девочка была в коме, но её грудь двигалась нормально. Кислород всасывался. Сердце билось.
Она была жива.
Виктория плакала в коридоре реанимации, как она плакала в Сочи, когда видела смерть.
Но это были слёзы радости.
Когда она вышла из реанимации, к ней подошёл Профессор Соколов.
«Лебедева, ты была хороша сегодня, — сказал он. — Ты думала. Ты чувствовала. Это было видно. Ты дала мне уверенность, что я принял правильное решение.»
«Спасибо, профессор, — ответила Виктория.»
«Завтра у нас есть ещё пять операций. И у тебя будет более большая роль.»
Виктория кивнула.
Она поняла, что Москва не просто учит технику. Москва учит, как объединить технику с человечностью. Как быть врачом, а не просто хирургом.
Той ночью Виктория написала Николаю:
«Я начинаю понимать, почему я здесь. Я начинаю видеть, что медицина — это не одно место, не одна методика. Это везде, во всех мне. И я здесь, чтобы найти свой путь. Путь, который объединяет Сочи и Москву.»