Любителям романа, предыстория тут:
В миле за лугами пролегала дорога, тянувшаяся в направлении, противоположном Милкоту, — дорога, по которой я ни разу не ездила, хотя нередко замечала ее и гадала, куда она ведет. К ней-то я и направила свои стопы. Теперь нельзя было допустить ни единого воспоминания, ни единого взгляда назад или даже прямо перед собой. Ни единой мысли ни о прошлом, ни о будущем. (...)
Когда же я достигла ее, то была вынуждена сесть отдохнуть под живой изгородью. Вскоре до меня донёсся стук колес, и на дороге показалась почтовая карета. Я встала, замахала рукой, она остановилась, и я спросила кучера, куда он направляется. Он назвал далекий город, где была я уверена — мистер Рочестер не имел знакомых. Я спросила, сколько надо заплатить, чтобы он довëз меня туда. Тридцать шиллингов, ответил он. Но у меня было всего двадцать. Что же, он попробует обойтись ими. Затем он разрешил мне сесть внутри, так как других пассажиров у него не было. Я забралась внутрь, дверца захлопнулась, карета покатила дальше. (...)
Два дня спустя. Летний вечер. Кучер высадил меня возле Уайткросса. Везти меня дальше за полученные деньги он отказался, у меня не было больше ни шиллинга. Карета уже отъехала на милю. Я тут одна, и в эту минуту я спохватываюсь, что забыла вынуть свой узелок из-под сиденья кареты, куда положила его для сохранности. Он все еще лежит там и будет лежать. И вот теперь я совсем нищая. (...)
Несколько дней Джейн бродит вокруг Уайткросса, в надежде найти сострадание и помощь. Увы, попытки тщетны… Её вещи никому не нужны, подаяние она просить не может, работы нет. Она заходит в дом священника, но он в отъезде и Джейн вынуждена уйти. Люди начинают с подозрением смотреть на странную незнакомую женщину.
Надежды найти кров на ночь не было никакой, и я переночевала в лесу, (...). Однако уснуть мне почти не удавалось, земля была сырой, воздух холодным.
К тому же не раз я слышала, как кто-то проходил мимо, и перебиралась в другое место, не чувствуя себя в безопасности, не находя целительного покоя.
Под утро зарядил дождь и продолжал идти почти весь следующий день. Не просите у меня, читатель, подробного рассказа об этом дне. Я искала работы, как и накануне. Как и накануне, получала отказ за отказом. Я изнывала от голода… (...)
— Силы мне совсем изменили, — сказала я вслух, словно произнося монолог. — Я чувствую, что не смогу идти дальше. Неужели и эту ночь я проведу будто изгой? (...) Боюсь, ничего другого мне не остается! Ведь никто не даст мне приюта. Но как это ужасно, когда меня томит голод, одолевает слабость, пробирает озноб, а главное — гнетëт безысходное уныние, утрата всех надежд! Вероятно, впрочем, я не доживу до утра. Но почему я не могу смириться с близкой смертью? Почему я тщусь сохранить никчемную жизнь? Потому что я знаю — или верю, — что мистер Рочестер жив, да и к тому же умереть от голода и холода — это жребий, которому человеческая природа не способна подчиниться без борьбы. О Провидение, поддержи меня еще немного! Помоги мне, будь моим поводырем!
Мой остекленевший взор скользнул по темнеющему, подëрнутому туманом пейзажу вокруг. Я увидела, что ушла далеко от деревни: не только она, но и окружающие ее возделанные поля остались позади. Тропы и тропинки вновь вывели меня к холмистой пустоши, и теперь лишь один-два луга (...) отделяли меня от склона тонущего в сумраке холма.
«Что же, пожалуй, я предпочту умереть там, чем на деревенской улице или проезжей дороге, — подумалось мне. И куда лучше, чтобы мое тело послужило пищей для ворон и воронов если в этом краю есть вороны вместо того, чтобы истлевать в могиле для нищих иждивением работного дома». (...)
Мой взгляд все еще бродил по угрюмому склону и началу пустоши, теряясь среди дикости пейзажа, как вдруг вдали, там, где между двумя грядами холмов ютилось болото, он заметил луч света. «Конечно, это блуждающий огонек», — тут же пришло мне в голову, и я полагала, что вскоре он исчезнет. Однако он продолжал ровно гореть, не приближаясь и не удаляясь…
Продолжение следует…
«Джейн Эйр», Бронте Ш., перевод И. Гуровой
Пока-пока. Хороших выходных.