Иногда меня спрашивают, почему я так спокойно говорю про смерть, потери и свой уход из Табакерки. Спокойствие тут обманчивое. Просто есть момент, после которого ты уже не можешь жить как раньше. Для меня этот момент звучит очень просто и жестко: за полгода умерла вся моя семья, семь человек.
Отец, мать, брат, родные, дом, квартира - все сложилось в одну линию, которая оборвалась почти одновременно. В какой то момент я почувствовала, что сама застряла в этом "до". Жизнь как бы продолжилась, а я осталась там, среди мертвых, только физически двигаясь дальше.
Спустя годы, уже в Москве, я поймала в себе то же ощущение. Я выхожу на сцену Табакерки, играю, а внутри пусто. Не боль, не обида, а именно пустота.
Тогда я и сказала себе честно, без пафоса: если мне нечего сказать зрителю, значит, настало время уйти.
Мой путь к этому решению начался не в Москве и не в "Табакерке". Начался он в шахтерском поселке под Норильском, где маленькая девочка по выходным ходила с родителями в кино и смотрела один и тот же фильм десятки раз, потому что другого выхода у нее не было.
Шахтерское детство и красные босоножки
Я родилась в Норильске. Отец работал шахтером, приходил с работы черный от угольной пыли, пахнувший подземельем. Мама тоже была постоянно занята, так что в будни меня сдавали в круглосуточный садик.
Виделась с родителями по пятницам: кафе, тефтели, кино. Мы снова и снова смотрели "Армию Трясогузки снова в бою".
Я до сих пор помню этот абсурд: маленький ребенок, которому показали один фильм тридцать с лишним раз, как будто кто то промотал кассету и забыл переключить.
Когда мне было около семи, мы переехали в Зеленодольск, под Казанью. Там я закончила школу. История, литература, человеческие судьбы меня цепляли, физика и математика - нет.
Я не была тем ребенком, который с первого класса мечтает стать актрисой. Я просто искала дверь, через которую можно уйти из реальности, где родители вечерами падают от усталости, а отец возвращается с шахты, будто из другого мира.
Попасть на сцену я попробовала почти случайно. Я пришла записаться в хореографическую секцию, меня посмотрели и сказали, что пластики мало. Зато там оказался человек, который вел драмкружок.
Он предложил: попробуй прочитать, поиграть. Я вышла, прочитала, и вдруг почувствовала, что меня слушают. До этого момента меня как будто никто не слышал всерьез.
К десятому классу стало ясно: я пойду в театральное. И пошла - так, как умела. На экзамен в Казанское театральное училище я явилась в красных босоножках на платформе, в коротком сарафане, с двумя косами.
И при этом читала отрывок из "Войны и мира" - про первый поцелуй Наташи Ростовой. Комиссия, я думаю, пережила интересные чувства. На русское отделение меня не взяли, я закончила татарское, а уже потом меня пригласили в русский театр.
Но главное произошло дальше. Я попала в Татарский театр имени Камала, потом в Казанский ТЮЗ. Там я прожила пятнадцать лет. Там у меня была своя квартира, родные, привычные улицы.
Там я ощутила, что сцена может быть домом. За роль в спектакле "Погром" я получила Государственную премию России, "Буря" с моим участием удостоилась "Золотой маски".
Однажды на спектакль пришла девочка Чулпан Хаматова. Позже она рассказывала, что именно после ТЮЗа и моих ролей решила стать актрисой. Для меня это важный мостик: когда ты сам вырос в семье шахтера и вдруг становишься для кого то ориентиром.
Тогда казалось, что этот мир устойчивый. Театр стоит, квартира есть, семья жива. Я еще не знала, как быстро это может разрушиться.
Полгода, которые выжгли всё
Середина девяностых - это тот отрезок моей жизни, который мне проще назвать чужой биографией. В Казанском ТЮЗе я была на подъеме, играла много, постоянно репетировала. А дома постепенно происходила катастрофа.
Брат был наркозависимым. Он заложил квартиру, потом умер, квартира ушла за долги. За полгода ушли один за другим отец, мать, остальные близкие.
Восемьдесят квадратных метров жизни превратились в цифру в чьих то бумагах, а семейный альбом - в набор фотографий, которые смотреть физически больно. Жизнь разделилась на до и после. И я честно скажу: долгое время я оставалась в до.
Я лишилась не только людей и дома. Я лишилась ощущения, что существует опора, на которую можно облокотиться. В какой то момент мне казалось, что все смерти вокруг - это чей то приговор лично мне.
Как я жила тогда, я правда не очень помню. Какие то годы просто вычеркнуты. Помню только, что в ход пошел самый простой способ заглушить боль - алкоголь. Если честно, я не исключала и выход "вообще уйти".
Меня остановили два фактора. Первый - работа. Звучит банально, но театр и сцена в какие то моменты буквально держали меня за шиворот.
Ты можешь валяться в своем отчаянии, а потом должен выйти под свет, сказать текст, услышать, как зрительный зал дышит вместе с тобой. И на эти два часа ты существуешь.
Второй - духовник. Человек, который не пытался утешить меня правильными словами и не осуждал. Он очень жестко и при этом спокойно помог мне остановиться на краю.
Не подталкивал назад в "радостную жизнь", а просто говорил: "Доживи до завтрашнего утра". Иногда этого хватало.
Я уехала из Казани. Был период, когда я работала в Голландии, искала любую возможность просто выжить и как то применить себя.
Потом оказалась в Самаре, в "СамАрте". Там я играла по тридцать спектаклей в месяц. Это изматывает, но в моем случае работало как терапия: чем сильнее тело устает, тем меньше сил остается на самоуничтожение.
Именно в Самаре в мою жизнь вошел Константин Богомолов. Он увидел мои работы, позвал в Москву, дал роли, которые нужно было не просто играть, а проживать.
Я часто говорила, что у него есть для меня какие то "секретные слова", которые возвращают голову на место. Он вернул меня в профессию уже на другом уровне ответственности - за себя и за то, что я несу со сцены.
Москва, Табакерка и тяжелый взгляд
Москва для меня началась не с красной дорожки, а с подвала. В хорошем смысле. "Табакерка" всегда была для меня подвалом, в котором живут живые люди, а не витриной, где стоят красиво упакованные изделия.
Там я играла в "Олесе", "Волках и овцах", "Чайке", в спектаклях, где текст и воздух между репликами важнее, чем любые декорации.
Это был очень родной коллектив. Там было много "звезд", но внутри оставалось чувство мастерской, а не глянца.
Параллельно я работала в Театре имени Ленсовета, "Приюте комедианта", Театре Наций. Деньги, слава, какие то статусы - все это оставалось для меня вторичным. Мне важнее было одно: есть ли контакт с залом, происходит ли встреча.
Кино пришло почти как побочный эффект. Сначала "Иван Грозный", потом "Орда", где я сыграла ханшу Тайдулу. За эту роль мне дали "Нику".
Потом был "Норвег" с еще одной крупной наградой, затем "Содержанки", "Ольга", "Кислота", "Сердце Пармы", "Выжившие".
В какой то момент люди перестали меня на улице называть по имени персонажа, а стали просто узнавать, кивать, благодарить. Это очень странное и очень теплое чувство.
При этом где то внутри всегда жила та самая фраза: "Есть несовпадение с миром в целом". Я действительно часто ощущаю себя человеком с трагическим взглядом. Не потому, что нравится страдать, а потому что я очень ярко вижу конечность всего.
Иногда мне кажется, что я вообще не имею права выходить на сцену, если не несу людям радость. Я не про шутки, я про внутренний свет. Бывают периоды, когда я чувствую только собственную не совершенность, суету, усталость, и тогда мой внутренний цензор говорит: "Стоп".
Именно с этим ощущением я рано или поздно должна была столкнуться и в Табакерке.
Уйти, чтобы услышать себя
Когда Олега Павловича не стало, театр стал меняться. Это нормально: любой дом меняется, когда в нем появляется новый хозяин. Владимир Машков привнес свою энергию, свои правила. Со стороны все выглядело как революция, увольнения, громкие шаги. Но моя история была другой.
Я не уходила, хлопнув дверью. Никто меня не выгонял, не намекал. Я сама пришла к точке, где поняла: мне нечего сказать зрителю со сцены именно этого театра. Пандемия только подсветила это чувство.
Когда зрители сидят в зале, рискуя здоровьем, они приходят за живой энергией, за надеждой, за правдой. Если артист ничем от них не отличается, если он так же растерян, так же выгорел и не может дать хотя бы крошку смысла, возникает честный вопрос: зачем он сейчас на сцене.
Я в какой то момент поняла, что ответить на этот вопрос не могу. Значит, надо остановиться. Я сказала: "Я сомневаюсь в смысле театра сегодня. Я беру паузу".
Меня попытались записать в жертвы "революции" театра, кто-то решил, что меня "выгнали". Но правда проста и не очень эффектна. Я ушла, чтобы понять, кто я без этого конкретного театра, без таблички на двери, без принадлежности к труппе.
Это не первый мой уход. Я уже уходила из Казани, когда погибла семья. Тогда это был бег. Уход из Табакерки - это уже не бег, а остановка. Попытка разобрать внутри себя, что еще живо, а что работает по инерции.
При этом я не перестала работать совсем. Я продолжаю сниматься в кино, играть в других проектах. За последние годы были "Псих", "Выжившие", "Трепачи", новые фильмы и сериалы.
Я по прежнему выхожу к камере, но к театральной сцене отношусь осторожнее, чем раньше. Я как будто проверяю: есть ли во мне сейчас право стоять перед людьми и что то им говорить.
Меня называют актрисой с трагическим взглядом. Наверное, так и есть. Я много чего и кого похоронила - людей, дома, театры, версии самой себя. Но при этом, как ни странно, во мне осталось уважение к жизни. Может быть, как раз потому, что я очень ясно видела ее конец.
Я не знаю, вернусь ли я когда нибудь в постоянную труппу. Не знаю, перестану ли сомневаться в смысле театра. Знаю одно: после того, как за полгода у тебя умирает вся семья, после того, как ты однажды говоришь "мне нечего сказать зрителю" и уходишь, уже нельзя жить на автомате.
Этот текст - художественная стилизация под интервью, основанная на открытых интервью, биографических материалах и известных фактах про героя.
Если вам понравился данный формат, прошу поддержать 👍