Время —
вещь
необычайно длинная, —
были времена —
прошли былинные.
Ни былин,
ни эпосов,
ни эпопей.
Телеграммой
лети,
строфа!
Воспаленной губой
припади
и попей
из реки
по имени — «Факт».
Из поэмы "Хорошо"
Лучший поэт СССР? Удивится читатель. Это как? А других что ли не было? Были и много. Но так связать своё творчество и жизнь с молодой страной советов не удалось никому. Он отдал «Октябрю и маю» всё, а получил пулю в сердце.
14 апреля 1930 года, 10:15 утра. В коммунальной квартире на Лубянском проезде раздается грохот. Соседи привыкли к шуму — здесь живет «горлан-главарь», голос революции Владимир Маяковский. Но этот звук был другим. Это был выстрел, который поставил точку не только в жизни поэта, но и в целой эпохе Серебряного века.
Хроника последних дней говорит нам, что здесь обычное бытовое самоубийство, а тщательная подготовка. А уж педантичности у Маяковского не отнять.
Предыстория: Апрельская тоска
К середине апреля 1930 года Маяковский был загнанным зверем.
Его выставка «20 лет работы» была проигнорирована партийной верхушкой и бывшими коллегами. Ни Сталин, ни Молотов не пришли. Это был знак опалы. Он болел гриппом, который дал осложнение на связки. Поэт потерял свой главный инструмент — голос.
Лиля Брик, его вечная муза и проклятие, была в Берлине. Рядом находилась молодая актриса МХАТа Вероника (Нора) Полонская, от которой он требовал невозможного — бросить мужа и театр ради него.
12 апреля: «Всем…»
Фактически, смерть Маяковского началась за два дня до выстрела.
В субботу, 12 апреля, он пишет свое знаменитое предсмертное письмо. Текст удивительно спокойный, лишенный истерики, но полный безнадежности:
«Всем. В том, что я умираю, не вините никого и, пожалуйста, не сплетничайте. Покойник этого ужасно не любил… Любовная лодка разбилась о быт. Я с жизнью в расчете и не к чему перечень взаимных болей, бед и обид. Счастливо оставаться».
И подпись: «Владимир Маяковский».
Он ставит дату на письме «12 апреля», хотя проживет еще два дня. Это доказывает: решение было принято. Он носил этот приговор в кармане, продолжая встречаться с людьми.
Весь день он мрачен. Он звонит Полонской, требует встреч, устраивает сцены ревности. Он чувствует себя старым (в 36 лет!), ненужным и бесконечно одиноким.
На то есть много причин. Это спустя годы, когда будет опубликован дневник поэта (а он вёл его достаточно подробно), мы узнаем, что он устал от всей этой борьбы, хотел к дочке. Хотел простой семейной жизни, которую ему не могла дать ни Лиля Брик, ни любовницы, которых она к нему подсылала. Всем нужен был «зарабатывающий» Маяковский.
Он даже признавался друзьям, что те, кто его действительно любит как человека (кроме мамы и сестёр), живут в США. Там уже жил в эмиграции и Давид Бурлюк, что открыл миру Маяковского, и женщина родившая ему единственную дочь.
13 апреля: Последнее воскресенье
Воскресенье проходит в лихорадочном угаре. Маяковский, который обычно не пил много, в тот день в гостях у Валентина Катаева выпивает шампанское, бокал за бокалом.
Очевидцы вспоминают, что он был страшен. Он то сидел, понурив огромную голову, то вдруг начинал сыпать злыми остротами. Когда пришла Полонская, он не отходил от неё ни на шаг.
В тот вечер состоялась их тяжелая ссора. Маяковский требовал от Норы немедленного решения: «Или ты остаешься со мной сейчас, или никогда». Полонская, напуганная его напором, пыталась объяснить, что не может вот так сразу бросить мужа (актера Михаила Яншина) и театр.
Ночью он провожает её домой. Они договариваются встретиться утром. Это была его последняя ночь. Спал ли он? Скорее всего, нет.
14 апреля: Выстрел в сердце
Утро понедельника. Маяковский заезжает за Полонской и привозит её к себе в комнату-лодочку на Лубянке.
В 8:30 утра они входят в комнату.
Разговор тяжелый. Маяковский умоляет её не ходить на репетицию. Он плачет — редкое, пугающее зрелище для «железного поэта».
— Я не пущу тебя! — кричит он.
Нора опаздывает в театр. Она обещает вернуться вечером, переехать к нему, решить все вопросы. Но сейчас ей нужно уйти.
Она выходит в коридор.
Далее события развиваются в секунды.
Полонская вспоминала:
«Я дошла до парадной двери. Вдруг раздался выстрел. У меня подкосились ноги… Я металась по коридору, не могла заставить себя войти…»
Когда она вошла, в комнате стояло облачко дыма. Маяковский лежал на полу, раскинув руки. На груди — крошечное красное пятнышко. Он был еще жив.
— Владимир Владимирович… — прошептала она.
Он попытался поднять голову, его глаза были устремлены на неё, губы шевелились, пытаясь что-то сказать, но вырвался только хрип. Через мгновение он потерял сознание и умер.
«Маузер» товарища Агранова
Орудием убийства стал маленький «Маузер» калибра 7,65 мм. Ирония судьбы: этот пистолет подарил поэту чекист Яков Агранов — человек, который курировал творческую интеллигенцию. Система, которую воспевал Маяковский, вложила ему в руки оружие, из которого он себя застрелил.
Постскриптум
Смерть Маяковского стала шоком. Власть, которая игнорировала его выставку, устроила ему грандиозные похороны. За гробом шло более 150 тысяч человек — Москва не видела такого со времен похорон Ленина.
Слухи ходили разные: убийство спецслужбами, «русская рулетка» (говорят, в обойме был один патрон, и он просто проиграл судьбе в этот раз), безумная любовь.
Но, возможно, ответ кроется в той самой записке, написанной 12 апреля. Поэт, привыкший говорить с миллионами, вдруг понял, что остался в пустой комнате, где его слышит только эхо. И он нажал на курок, чтобы заглушить эту тишину.
Когда новость разлетелась по Москве, многие вспомнили его раннее стихотворение «Себе, любимому»:
«…И когда мой голос
похабно ухает —
от часа к часу,
целые сутки,
может быть, Иисус нюхает
моей души незабудки».
Марина Цветаева, узнав о смерти, сказала жестко и точно: «Двенадцать лет человек Маяковский убивал в себе поэта Маяковского. На тринадцатый поэт встал и убил человека».
Он ушел так же, как и жил — громко, резко, оставив нас разбираться с эхом этого выстрела, которое звучит уже почти сто лет. И как сам же он писал в последней неоконченной поэме:
Слушайте,
товарищи потомки,
агитатора,
горлана-главаря.
Заглуша
поэзии потоки,
я шагну
через лирические томики,
как живой
с живыми говоря.
Я к вам приду
в коммунистическое далеко
не так,
как песенно-есененный провитязь.
Мой стих дойдет
через хребты веков
и через головы
поэтов и правительств.
Мой стих дойдет,
но он дойдет не так, —
не как стрела
в амурно-лировой охоте,
не как доходит
к нумизмату стершийся пятак
и не как свет умерших звезд доходит.
Мой стих
трудом
громаду лет прорвет
и явится
весомо,
грубо,
зримо,
как в наши дни
вошел водопровод,
сработанный
еще рабами Рима.
Что удивительно, даже в своей последней поэме он упомянет тень другого поэта, пожалуй, единственного, которого он считал равным себе. Сергея Есенина. Многие исследователи творчества скажут:
«Такие разные, но такие одинаковые они были в то же время».
Спасибо за внимание!
Мой телеграмм канал с мыслями и стихами - Дмитрий Джулиус