В студенческие годы, летом, я перебивалась случайными заработками, среди которых была торговля квасом в знойные дни. Мой квасной «форпост» – пузатая деревянная бочка – располагался возле центрального рынка, по соседству с колоритными «нахальными рядами». Там, словно прикормленная ворона, восседала цыганка лет шестидесяти – высокая, корпулентная женщина с прокуренным голосом. Странная особа. Неизменно одаривала прохожих щербатой улыбкой и провожала долгим, изучающим взглядом.
Вскоре мы заметили её странную привычку – разговаривать с невидимыми собеседниками. Она то заливисто смеялась, что-то оживлённо рассказывала, то вдруг срывалась на брань, адресуя её лишь ей одной ведомым теням.
– Даш, Даш, глянь, опять с кем-то ругается, – толкнула я локтем подругу, забежавшую ко мне в бочку, и кивнула в сторону цыганки.
– Так ведь рядом никого, – удивлённо протянула Даша.
– В том-то и дело, – хихикнула я, – совсем у тётки фляга засвистела.
Мы ещё немного понаблюдали за представлением, пока к бочке не потянулись покупатели.
Через пару дней, погода выдалась пасмурная, да и день был будний. Торговля шла вяло. Цыганка, как обычно, вела беседы с пустотой, а затем, словно очнувшись, подошла ко мне и протянула небрежно пятнадцать рублей.
– Дочка, налей кваску, – проскрипела она хриплым голосом.
Осушив стакан, она, прищурившись, продолжила монотонно, словно зачитывая древнее пророчество:
– Подружка возле тебя темненькая… Сторонись её… Бабушка за тебя молится…
Некоторые слова я улавливала с трудом, да и сама не понимала, зачем стою и слушаю этот бессвязный бред.
– Вижу, не замужем ты, – цыганка расплылась в ехидной улыбке.
Я выдавила в ответ натянутую улыбку и инстинктивно прикрыла правую руку, на которой поблёскивало обручальное кольцо.
– И отца у тебя в живых не вижу, – продолжала она, не обращая внимания на мой жест.
Тут моё терпение лопнуло. Я поняла, чего она добивается – ждёт, чтобы я «позолотила ручку», иначе не отстанет.
Достав из кассы смятую сторублевку, я попыталась побыстрее закончить этот фарс:
– Извините, больше дать не могу, – сказала я, стараясь сохранять спокойствие, – и у меня всё хорошо. Я замужем год, и отец мой, слава Богу, жив.
Она лишь загадочно улыбнулась.
– Хорошо, хорошо, – пробормотала она и, развернувшись, побрела к своему насиженному месту.
Я задумчиво уставилась ей вслед, перебирая в голове её слова. Не понравилось мне её «не замужем» и «отца в живых нет». Успокоила себя тем, что «не замужем», скорее всего, из-за того, что мы с мужем венчаны не были, либо из-за того, что на тот момент, в силу обстоятельств, жили в разных городах. А про отца… Скорее всего, она имела в виду, что его нет рядом, и я обижена на него за то, что он оставил нас с мамой ради другой семьи, когда мне было всего двенадцать. Но мы общались, хоть и редко виделись.
Через некоторое время девочка, подменявшая меня, рассказала, что цыганка подходила и просила передать мне какое-то кольцо, но она, естественно, не взяла. Я лишь удивилась и похвалила её за благоразумие.
Лето пролетело, как день, и я уехала на учёбу в другой город. Цыганка постепенно выветрилась из памяти.
Город, где находился мой университет, располагался в трёх часах езды от родного дома, поэтому я жила там постоянно, наведываясь в родные пенаты лишь на выходные и каникулы. Октябрь. Обычно, на протяжении всех четырёх лет, я исправно ездила домой каждую пятницу, таща за собой неподъёмную дорожную сумку, набитую вещами на всякий случай, которые, как правило, оставались невостребованными. Но в тот раз, собираясь на автовокзал, я поймала себя на мысли: «Господи, я еду всего на два дня, зачем мучиться с этим баулом, когда дома и так всё есть?» И я решила ехать налегке, ограничившись компактной сумкой, куда поместились ключи, зарядное устройство, пара тетрадей с конспектами и косметичка. Как же я тогда не знала, что задержусь здесь на целых пять дней…
По приезде, по дороге от автовокзала до дома, я случайно столкнулась со своим одноклассником, Рустемом, с которым мы учились до девятого класса.
– Алёнка, привет! А мы как раз собирались тебе писать, – радостно улыбнулся он.
– Привет, – ответила я, приятно удивлённая встрече.
– Алён, раз уж я тебя встретил… В общем, мы решили собраться с ребятами, что-то вроде встречи выпускников. Вся наша старая компания будет, – всё так же лучезарно улыбался Рустем.
– О, клёво! А где собираетесь и когда?
– Да вот, думаем в «Ласточке», завтра. Как раз суббота, и на утро ни у кого нет планов.
– Ну, слушай, было бы здорово! «Ласточка» как раз недалеко от моего дома, да и завтра я ещё здесь, в городе, – улыбнулась я.
Договорившись о завтрашней встрече, мы разошлись в разные стороны.
На следующий день мы собрались нашей старой, шумной компанией, состоящей из шести девчонок и четырёх мальчишек. Весело проводили время, смеялись, вспоминали школьные годы, выпивали и сражались в бильярд. Не могу сказать, что я много выпила, но, почувствовав, что мне достаточно, я подошла к ребятам.
– Ребят, я, наверное, что-то устала за неделю. Вы дальше без меня.
– Алён, ну ты чего? Совсем старушка стала? – хихикнула Катя.
– Не, ну правда, давай ещё часок и на такси потом все разъедемся, тем более, как минимум, троим в одну сторону, – подхватил её Кирилл.
– Нет, ребят. Я всё-таки пойду, пешочком. Тем более мне завтра ещё обратно три часа ехать. Без обид. Рада была всех увидеть, – улыбнулась я и направилась к выходу.
По дороге домой я зашла в круглосуточную пекарню, расположенную на углу моего дома, и купила пирожное, решив, что утром попью с мамой чай. Положила его в сумку и, придя домой, сразу завалилась спать.
В четыре утра я проснулась и вспомнила про пирожное в сумке. Сходила на кухню, взяла ложку и съела его, а после снова легла спать. Проснулась я в восемь утра оттого, что мама несколько раз открывала дверь в мою комнату. На третий раз я приподняла голову и посмотрела на неё.
– Дочь… – в мамином голосе слышалась тревога, которую она тщетно пыталась скрыть.
– Дочь…
– Мама… кто?! – сердце бешено заколотилось.
– Дочь, сейчас… – мама дрожащими руками что-то искала в телефоне.
– Мам?! Ну кто?!
– Сейчас…
– Бабушка?!
– Нет.
– Дедушка?! – мой голос уже срывался на истеричный шёпот.
– Нет, с ним тоже всё в порядке.
И в этот момент мама включает мне голосовое сообщение, где чей-то женский голос произносит: «Свет, прости за поздний звонок. Извини, что я к тебе с этим. Но нас сейчас вызвали на ДТП, водитель пешехода сбил. Приехали, а здесь труп. Я посмотрела – Коля твой. В общем, документов и телефона при нём нет, а сообщить кому-то нужно». Время отправки сообщения – четыре утра. И сбили его возле той самой пекарни.
– Папа… – в этот момент мне казалось, что я ничего не понимаю.
Мне было спокойно от мысли, что он просто у меня есть. Да, он не жил с нами, но он всё равно был моим отцом.
Я выбежала из дома, не понимая, кому звонить, куда бежать. А может, всё-таки ошиблись? Взяв себя в руки и переступив через свою гордость, я поехала к той женщине, с которой он жил. Она ещё ничего не знала…
На похоронах, перед погребением, все подходили проститься. Когда очередь дошла до Юли, она демонстративно, будто выдавливая из себя, пыталась изображать истерику, прощаясь с моим отцом.
– Врезать бы этой гадине! Артистка погорелого театра! – в сердцах сказала я своей маме.
– Алён, нельзя так, – попыталась успокоить меня мама.
После поминального обеда на автовокзале мы провожали на автобус часть родственников. Со стороны нельзя было сказать, что мы с похорон, так как люди улыбались, переговаривались, по именам друг друга не называли и о похоронах не упоминали. Только Юля стояла, опустив голову. И тут до моего слуха долетает: «С похорон, да, с похорон они». И тут я вижу, метрах в трёх от нас, сидит та самая цыганка, смотрит вправо от себя и, как обычно, разговаривает сама с собой.
– Чувствовали, что похороните?! Вы же чувствовали! – всё так же не поворачивая головы в нашу сторону, говорила цыганка и продолжала:
– А Юлька-то чего грустит?! Юльке-то грустить нечего! Артистка погорелого театра …