Если ткнуть пальцем в календарь и остановиться на дате 21 ноября 1905 года, перед нами вдруг складывается очень плотный кадр. В Москве в этот день из цепочки забастовок и митингов вырастает новый для Российской империи институт – совет рабочих депутатов. Его не придумали в кабинетах, его буквально вытолкнула на поверхность общегородская стачка: рабочим нужна была своя, признанная ими самими власть, которая могла бы говорить от имени десятков тысяч, не будучи ни партией, ни профсоюзом. Современные исследователи отмечают, что советы родились как ответ на дефицит легитимного представительства для «низов»: организация без традиций, но с немедленным авторитетом, опирающаяся на выборы от заводов и фабрик, соединяющая экономические требования с политическими лозунгами, а через пару недель превращающаяся в реальный штаб декабрьского восстания. В ленинских текстах совет уже тогда выглядит как зародыш новой власти, а в воспоминаниях участников – как «военный совет» революции, где каждый час времени на счету.
В тот же день, только на Неве, оформляется совсем другой ответ на кризис старого строя. В Санкт-Петербурге учредители Союза русского народа выводят на политическую сцену массовое правомонархическое движение, которое говорит не языком забастовки, а языком «защиты веры, царя и народа». Исследования показали, что Союз быстро стал всероссийской сетью отделов и приходских кружков, куда тянулись мелкие торговцы, мещане, крестьяне, священники и те городские низы, которых пугала стихия революции. Для многих современников эта организация выглядела новой инстанцией «отца-заступника»: в письмах в центральный совет и в редакцию «Русского знамени» от Союза ждут вмешательства, справедливого суда, помощи в конфликтах с властями и соседями. Так в один и тот же ноябрьский день рождаются два полюса будущей российской политической культуры: снизу – опыт горизонтального революционного самоуправления, сверху – обновлённый монархический патернализм, обещающий взять страх и заботы «простого народа» под своё крыло.
Как мы можем всерьёз говорить о российской политической культуре и о том, почему наша страна так остро переживает расколы и кризисы, если не разберёмся в этом ноябрьском дне, когда Россия впервые увидела себя сразу по обе стороны баррикад?
Как придумали «власть снизу»
Чтобы понять, зачем Москве понадобился свой Совет рабочих депутатов в ноябре 1905 года, надо сначала вернуться в Петербург, к тем неделям, когда вообще придумали этот формат власти снизу. Лев Троцкий прямо пишет, что в октябре–декабре 1905 года именно Петербург задавал тон, а тип его организации и стиль прессы становились образцом для провинции. Петербургский Совет он называет осью всех событий: к нему сходились нити забастовки, от него уходили призывы, его решения чувствовали в других промышленных центрах. Московский, одесский, другие советы рождались уже не в пустом месте. Они ориентировались на столичный опыт, в том числе на опыт Совета, который умел одновременно говорить с рабочими массами и предъявлять ультиматумы городской думе.
Троцкий подробно рисует, как этот орган выглядел в первые дни. Заседание, которое он описывает, больше похоже на военный совет, а не на парламент. Около ста рабочих представителей и членов революционных партий сидят в амфитеатре аудитории, впереди председатель и секретари. Никакой привычной думской словесной жвачки, каждый атом времени на счету. Разбирают чисто практические вопросы: как расширять стачку, что потребовать от городской думы, как обеспечить продовольствием десятки тысяч бастующих. Особой депутации поручают отнести в думу перечень требований: организовать питание рабочих, дать помещения для собраний, прекратить расходы на полицию и жандармерию, выделить деньги на вооружение пролетарской милиции. При этом Совет трезво понимает, что бюрократическая, домовладельческая дума на все это почти наверняка ответит отказом. Сам факт такого обращения важен как акт новой политической культуры: рабочие впервые говорят с городскими властями не языком частных просьб и петиций, а языком коллективного требования, за которым стоит стотысячная масса.
Из той же работы вырастает один из самых сильных парадоксов. Совет должен был быть авторитетным, не имея за плечами ни традиций, ни печатей, ни закона. Он должен был сразу охватить разобщенные массы, почти не имея предварительной сетки кружков и союзов. Он должен был объединить конкурирующие революционные течения, но при этом как бы автоматически контролировать сам себя. И главное, по формуле Троцкого, такой орган нужно было уметь вызвать почти из-под земли за один день, когда взлетает стачка и рушится привычный порядок. Это совсем не похоже ни на подпольную партию с конспиративными квартирами, ни на легальное профсоюзное собрание. Это новый тип представительства, вырастающий из всеобщей забастовки как из своей почвы.
Ленин, писавший о Совете рабочих депутатов почти синхронно событиям, добавляет к этой картинке еще одну грань. Для него Совет возник как организация, которая представляет не только членов одной партии, а всех, кто готов бороться за лучшею жизнь для всего рабочего народа, от фабричных до домашних работников, от конторских служащих до батраков. Единственное жесткое ограничение он формулирует очень просто: все, кроме черносотенцев.
Когда государство расплавляется
И здесь я вижу еще один парадокс. Самая классовая, пролетарская структура, выросшая из стачки, в ленинском замысле должна стать максимально широкой. Совет, по его мысли, обязан впустить в себя не только рабочих, но и солдат, матросов, крестьянские комитеты, революционную интеллигенцию. Ленин прямо называет такой Совет зародышем временного революционного правительства и предлагает ему не стесняться этого статуса: либо самому провозгласить себя правительством, либо сформировать это правительство вокруг себя.
Политическая культура революционной эпохи здесь важна не меньше, чем институциональная форма. Историки, исследуя уже 1917 год, но в целом революционные ситуации, описывают их как время, когда государственная власть находится в расплавленном состоянии. Старые институты еще существуют, но перестают быть единственным источником права и силы. Появляются конкурирующие центры, которые создают свои правила, свои ритуалы, свои символы. Общественные организации начинают присваивать себе полномочия государства. Какие-то из них таким образом и превращаются потом в новые государственные структуры. Совет рабочих депутатов 1905 года идеально ложится в эту схему. Он не вписывается ни в одну норму действующего права, но ведет себя как власть: издает свои газеты, объявляет политические стачки, посылает депутации в думу, обсуждает вопросы вооружения, фактически начинает распоряжаться городской жизнью.
На этом фоне особенно отчетливо видно, как меняется сама логика революционной борьбы по сравнению с предыдущими десятилетиями. Олег Будницкий показывает, что во второй половине XIX века вплоть до начала XX века российское освободительное движение привычно опиралось на индивидуальный террор. Это была особая, специфическая для России форма борьбы, с собственной этикой, психологией, героями. Взрыв, выстрел, покушение выглядели как путь одного решительного человека или небольшой группы к «историческому результату». Террор воздействовал и на общество, и на власть, но одновременно искажался сам политический процесс. В начале XX века, по наблюдению Ленина, тактика индивидуального террора эсеров мешала организации масс, отвлекала от кропотливой работы по созданию широких рабочих союзов. На этом фоне Совет рабочих депутатов выглядит почти антиподом террористической логики. Вместо одиночного пистолета появляются избранные представители сотен заводов. Вместо тщательно спрятанного боевика, который действует от имени народа без его мандата, возникают делегаты, чья сила именно в открытой поддержке масс.
В мемуарном тексте «Москва в 1905 году» хорошо видно, в какой эмоциональной среде московский Совет должен был прижиться. Автор вспоминает студенческие годы как череду забастовок, называют себя ревущим, но предприимчивым «революционером», а затем говорит об огромном впечатлении от русско-японской войны. Поражения воспринимаются как личное оскорбление, как удар по достоинству страны. Уже в декабре 1905 года он смотрит на зарево над Пресней, слышит пушечную канонаду и признается, что чувствует не романтический подъём, а горечь и стыд. Ему кажется, что любимый город оскорблен двумя сторонами сразу: и восставшими, и властью, которая «испуганно хватается за ружья и пушки». Для политической культуры это важная деталь. Революция здесь не черно-белая картинка, а тяжелый внутренний конфликт, в котором чувство любви к родному городу и к России в целом столкнулось с ненавистью к унизительному порядку вещей.
Если сложить все эти линии, московский Совет рабочих депутатов, созданный в ноябре 1905 года по петербургскому образцу, уже не выглядит ни случайной импровизацией, ни заговором кучки «профессиональных революционеров». Это ответ индустриального города на расползающийся кризис власти, на опыт поражения в войне, на тупик индивидуального террора и на спонтанную энергию массовых стачек. Совет выступает как штаб, который пытается навести хоть какой-то порядок в этом хаосе. Он учится говорить от имени сотен тысяч людей, решать одновременно вопросы хлеба и оружия, забастовки и будущего устройства страны. В этом и заключается главный парадокс. С одной стороны, Совет становится организацией революции как таковой, инструментом давления на самодержавие. С другой, именно он начинает примерять на себя функции будущей законной власти, с которой придется иметь дело всем, кто заботится о судьбе России, а не только о своей партийной правоте.
Ответ индустриального города на расползающийся кризис
Совет рабочих депутатов показал, как русские рабочие могут за последнюю неделю ноября вырастить из стачки живой «скелет» новой власти, говорить с государством почти на равных и называть это своим правом, а не мятежом. Но страна в 1905 году не сводилась к заводским гудкам и баррикадам: миллионы людей жили другим страхом и другой надеждой, они не хотели революции, они хотели, чтобы Россия устояла. И ровно в тот момент, когда одни учились управлять снизу, другие начали искать защиту «сверху» и нашли её в Союзе русского народа, который пообещал спасти и веру, и царя, и саму идею «единой России» – что это была за сила и почему она так быстро стала массовой.
В 1905 году массовая политика в России рождалась сразу с двух концов. На левом фланге из всеобщей стачки вырастает Совет рабочих депутатов – «ось всех событий» и крупнейшая рабочая организация, какую видела страна, по определению Троцкого.
На правом - Союз русского народа, который в считанные месяцы превращается в самую массовую монархическую партию и объявляет своей задачей защиту самодержавия, православия и «неделимой России». Оба феномена рождены одной революцией, оба по-своему отвечают на вопрос: как сохранить страну, которая трещит по швам.
Позвольте мне напомнить, что черносотенное движение выступало под уваровской триадой «Православие, Самодержавие, Народность» не как красивым лозунгом, а как программой действий. В «обещании» вступающего в Союз русского народа говорилось о верности императору и готовности «помнить лишь о благе и пользе России», содействуя развитию «Русской Государственности и Русского Народного хозяйства» на тех же трёх основах.
Для черносотенцев спасти Россию означало укрепить исторический строй и остановить революционный сдвиг, но при этом ослабить власть бюрократии, которая, по их мнению, заслонила царя от народа..
Черносотенный «низ»: лавка, приход, волость
По данным департамента полиции и моим подсчётам, к началу 1908 года в СРН числилось около четырёхсот тысяч человек. Это был не закрытый клуб «верхов». Что пишут в рапорте по Бессарабской губернии: к союзу «примыкают почти исключительно низшие слои населения», местами даже «порочные субъекты». На открытие отдела в Муроме собралось до двухсот человек – мелкие торговцы, мещане, ремесленники; председателем стал земский начальник. В одном из уездов Воронежской губернии весь совет местного отделения состоял из крестьян –от председателя до секретаря.
Массовость и сословная смесь здесь сопоставимы с тем, как Совет рабочих депутатов втягивал в себя представителей разных профессий и союзов; только слева опорой были фабрики и профсоюзы, справа – «простонародье», лавка, приход, волость.
Стоит разобрать большой комплекс писем в адрес Главного совета СРН и редакции «Русского знамени». Люди обращаются туда не только с политическими откликами, но и с просьбами защитить от местной администрации, соседей, работодателей, помочь в семейных конфликтах.
В этих посланиях чувствуется устойчивая установка: Союз – это сила, к которой можно «припасть» за справедливым судом. Патернализм, о котором она пишет, почти зеркален тому, как рабочие видели в Совете инстанцию, способную говорить с думой и городскими властями от имени десятков тысяч бастующих, решать вопросы хлеба, зарплаты, охраны.
И слева, и справа возникает новая привычка: не просто роптать, а писать, избирать делегатов, требовать ответа.
Особый ресурс Союза – связь с Церковью. Хочу подчеркнуть, что среди активных сторонников СРН были Иоанн Кронштадтский, будущий патриарх Тихон, ряд крупных архиереев; во многих местах отделы возглавляло духовенство, собрания начинались молитвой, хоругвями, освящением знамён.
Но отношения были далеки от идиллии. В Уфимской и ряде других епархий благочинные под роспись запрещали священникам состоять в СРН; саратовский епископ Гермоген, монархист и участник монархического движения, конфликтовал с Союзом из-за допуска старообрядцев и попытки превратить организацию в фактически церковную структуру.
Для многих пастырей Союз был слишком политическим и грубым инструментом защиты православия.
Спасти страну любой ценой: где встречаются левый и правый проект
Из показаний Маркова перед Чрезвычайной следственной комиссией видно, как умеренное руководство СРН формулировало свою миссию. Цель – «укрепление монархической власти», сохранение самодержавия «с Государственной думой и Государственным советом», воспитание масс «в сознании полезности и необходимости твёрдой, сильной, могучей царской власти». Конституции, по его толкованию, в России нет; есть народное представительство, призванное помогать монарху, а не ограничивать его.
Союз посылал телеграммы на высочайшее имя с требованием распускать думы, где звучали речи «против династии», и одновременно выступал против всевластия чиновничества. В их логике сохранение страны – это попытка снять часть давления на трон, не отдавая его в руки «партий».
Но методы часто вступали в конфликт с декларируемой задачей. На вопрос о правом терроре Марков отвечает отрицанием: никакого «боевого отдела» в Союзе не было, убийства Герценштейна и Иоллоса он называет клеветой.
Однако материалы ЧСК и исследования показывают существование боевых дружин при отделах СРН, особенно в 1905-1907 годах. В Одессе такая дружина – «Белая гвардия» – делилась на шесть «сотен», командиры брали псевдонимы «Ермак», «Минин», «Платов»; в составе преобладали деклассированные элементы, использовавшие «патриотические задания» для нападений, грабежей, расправ над политическими противниками.
Правый проект защиты государства легко скатывался к практике, подтачивающей правопорядок не меньше, чем левая уличная борьба.
Если перенести взгляд на Совет рабочих депутатов, контраст в словах обывателя оказывается сильнее, чем в фактах. Ленин писал о Совете как о зародыше временного революционного правительства, возникшем из всеобщей стачки «для экономических и политических целей» всего народа, и ставил ему задачу организовать восстание, ликвидировать учреждения царской власти и созвать свободное Учредительное собрание. Он жёстко противопоставлял «революционный народ» и «чёрносотенное правительство», призывая не верить никаким косметическим реформам.
Черносотенцы же видели в той же революции «величайшее зло» и делали ставку на массовую мобилизацию монархистов, правый уличный нажим, давление на правительство ради того, чтобы оно не уступало «разложению», но и не растворялось в бюрократии.
В сухом остатке картина выходит парадоксальной, но трезвой. И Совет, и Союз русского народа рождаются как попытка не дать России провалиться в бездну. Для рабочих и революционной интеллигенции «сохранить страну» – значит разрушить самодержавие и построить новую власть снизу. Для черносотенцев – удержать самодержавие, очистив его от «вредных влияний» и опираясь на «верный народ» и Церковь. Оба лагеря говорят от имени России, оба безжалостны к оппонентам, оба убеждены, что спасают не только свои интересы, но и будущее страны.
Ноябрь 1905 года, когда в один день на историческую сцену выходят Совет рабочих депутатов и Союз русского народа, - момент, когда две версии любви к России впервые сталкиваются в открытую.