Читаю:
«Лайки фотографий других женщин — повод для развода»: В Турции мужчину оштрафовали из-за того, что он лайкал других женщин, будучи в браке.
«Отметки «нравится» под фотографиями представителей противоположного пола в социальных сетях могут считаться основанием для развода.
Супруги подали встречные иски о разводе. 5-й семейный суд постановил расторгнуть брак. В своём иске Х.Б. заявила, что супруг унижал её, не давал денег на личные расходы, лайкал фотографии других женщин и нарушал обязательство супружеской верности. Она потребовала 5 000 лир алиментов и 500 000 лир компенсации от мужа, признанного виновным.
Суд, установив, что мужчина несёт основную вину за распад брака, а женщина — меньшую, постановил: расторгнуть брак, назначить женщине 500 лир временных алиментов, 750 лир алиментов по нуждаемости, а также 40 000 лир материальной и 40 000 лир моральной компенсации с законными процентами. Требования мужа о компенсации были отклонены»
В турецком городе, чьё имя не имеет значения, ибо география — лишь декорация к человеческой комедии, разыгрался один из тех фарсов, что столь выразительно обнажают причуды нашего времени. Семейный суд, эта инквизиция малых страстей, возвёл легкое движение пальца по стеклянной поверхности смартфона в ранг супружеской измены.
Героиня сего действа, госпожа Х.Б., с изяществом бабочки, приколотой булавкой к картонной плоскости, предъявила миру свои обиды: унижение, скупость супруга, и — о, апофеоз преступления! — те самые «лайки», рассеянные им под фотографиями иных женщин. Эти цифровые кивки, эти эфемерные знаки внимания, были приравнены к нарушению верности, словно поцелуй, отпечатанный не на устах, а в холодной электронной среде.
Суд, в своем торжественном безумии, с математической точностью распилил распавшийся брак, как спелый плод. Он взвесил вину на своих весах, этих карманных верификах человеческой несостоятельности, и обнаружил, что чаша с «лайками» и скупостью перетянула чашу простого супружеского несовершенства. Мужчине была назначена цена его легкомыслия: алименты и компенсации, аккуратно разложенные по статьям, словно бабочки в энтомологической коллекции.
Ирония, прозрачная и многогранная, как крыло цикады, заключается в том, что подлинная драма — драма одиночества, непонимания, угасания чувства — была сведена к юридическому коду, к транзакции. Подлинные муки души обрели форму исков, а живая ткань отношений была препарирована и оценена в лирах. Мужская вина была признана «тяжёлой», и это слово повисло в воздухе, неуклюжее и громоздкое, не в силах передать всю причудливую нелепость произошедшего.
Таким образом, легкое прикосновение к экрану, этот симулякр интереса, обернулось финансовыми и эмоциональными последствиями, достойными пера не столько юриста, сколько сатирика. Впрочем, разве сама жизнь в её современных проявлениях не есть высшая форма сатиры?