(2-я половина 80-х годов)
- Пошли быстрее! - кричала горластая Валя Бусурина, - А то от Ручьины до Жёчек* до грозы не успеем! (* Ручьина и Жёчки – названия мест на реке Киржач (сокращённое от Жёсткие кочки*)
Действительно, в тех местах грозы были страшные, особенно на Казанскую.
Валентина была самая старшая из нас, жила в районе Крутое в Орехово-Зуеве и, наверное, считала себя самой главной. И мы, четверо босоногих девчонок, бежали от одного места купания на реке к другому, где у нас оставались младшие братья и сестры.
Потом, собрав "мелочь пузатую", мы шли все вместе в деревню, минуя длинное поле, засеянное горохом, набив себе все возможные карманы нехитрым лакомством. Заходили, если было время, на горку Лимонку, это название удивительно подходило ей, песок был действительно лимонного цвета и очень приятно перекатывался под голыми пальцами.
Дружили мы давно, и дружба была территориальная, дома наших дедушек и бабушек стояли друг напротив друга. Деловая Валентина, ее одногодка москвичка Наташа Мерзлякова, я, на год помладше этих двоих, и моя дальняя родня -"седьмая вода на киселе" ореховская Маринка Журавлева, младшая в нашей команде.
Вернуться в деревню мы должны были к обеду, а на стол собирали к двум часам. В нашей семье это правило строго соблюдалось, опаздывать было нельзя. И много чего мы с младшей сестрой Леной (Лушей, Лукерьей, Ленашей, а попросту Лёлей) должны были соблюдать.
Шумная Валя возмущалась: "Какая разница, в чем за столом сидеть? Пришла, села да поела, глупости какие-то!" Но мы все - и дети, и взрослые, должны были переодеться к обеду, выглядеть прилично и есть неторопясь, пользуясь салфетками и приборами. А моя тетя Лариса (Лора, Лорелея) показывала нам, как должен красиво приподниматься мизинец в момент принятия пищи. Дедушка был строг, всегда требовал, чтобы установленные когда-то правила выполнялись.
Обед всегда состоял из трех блюд, как и когда их бабушка готовила понять сложно, да и не хотелось, тем более, что сегодня была пятница. А каждую пятницу мы с девочками готовились к чему-то необыкновенному. Начинался день у всех по-разному, а вот заканчивали мы его практически одинаково. Дело в том, что именно в этот день, завершая свою трудовую неделю в разных городах, а это и Москва, и Владимир, и Нижний Новгород, и Воскресенск, ну, и ближайшие - Орехово-Зуево и Киржач с Александровым, к нам приезжали родители! И все мы, городские, в общем-то дети, на три долгих летних месяца превратившиеся в деревенских жителей, с нетерпением ждали приезда предков.
Электричка приходила в половине девятого вечера на небольшую станцию на ветке Орехово-Зуево - Александров под названием "Ветчи". Что означает это слово, какова его этимология сказать трудно, наверное, что-то, связанное с «ветошью», но в моей жизни это слово было с раннего детства и пахло пирогами, грибами и "бабытаниным" парным молоком.
Помню, как мы собирались на станцию. Это был целый ритуал, т.к. нужно было помыть ноги, причесаться, умыться и вообще, выглядеть прилично, потому что "ну, что скажет мама, когда она тебя такой неприбранной увидит, ведь ты же девочка!" Кстати, когда я сегодня говорю эти же слова своей дочери, то невольно улыбаюсь, повторяя точь-в-точь бабушкину интонацию. Я брала Лёлю за руку, и уже причесанную (ей это было сделать сложнее, чем мне, у нее волосы густые и кудрявые) вела за калитку.
Там нас ждали такие же умытые дети, и мы все вместе веселой гурьбой бежали на станцию. Идти было далеко, сначала нужно было повернуть за Пузанковых, где мы брали молоко, потом пройти вдоль поля с картошкой, преодолеть по мосточкам ручей и перейти дорогу. Дальше начиналось дивное поле, засеянное пшеницей или рожью, иногда там сеяли и овес, но тогда он не выглядел так красиво. А когда сквозь нежные колоски проглядывали ярко-синие цветки васильков, мне казалось, что это вообще какое-то волшебное место. Я, немного поотстав, всегда сворачивала с тропинки вглубь поля, садилась на корточки и шептала этому синему чуду песенку "Василек, василек, мой любимый цветок..." И поле укрывало меня от всего плохого... Но моё отсутствие быстро обнаруживалось, и я бежала догонять впереди идущих. Позднее, когда я уже была студенткой музыкального училища, это поле часто возникало в моем воображении, особенно, когда звучал второй концерт Рахманинова или побочная партия из седьмой симфонии Прокофьева. Но только теперь я смотрела на это поле не изнутри, укрывшись в нём, а как будто сверху, с высоты птичьего полета. Владимир Павлович Милютин, наш преподаватель, видел мои влажные глаза и говорил: "Что, Иоанна (он звал меня Иоанна Спасская), раскрылись фибры-то, затрепетали?" Затрепетали...
И вот мы проходили это поле, входили в сосновый лес, и похож он был на иллюстрации из книг художника Васнецова (была у нас такая книга сказок). Тропинка становилась дорожкой, повсюду торчали огромные корни, была она усеяна хвоинками, шишками, по ней бегали муравьи-солдатики и идти можно было не гуськом, как по полю, а рядом, целой компанией.
Опоздать на станцию было очень обидно, мы старались прийти заранее, потому что отказать себе в удовольствии - посмотреть, как приближается электричка - было грешно. Сначала слышался густой низкий гул, потом начиналась вибрация земли и всего того, чего касались руки-ноги. И только потом из-за поворота появлялась она, электричка. Машинист, конечно же, тормозил, но ощущение бешеной скорости, силы и мощи охватывало всех без исключения. Проезжая до конца перрона, состав останавливался, но вихрь отставшего ветра развевал волосы, трепал юбки, бешено билось сердце и дух захватывало.
Еще у нас была забава, особенно, если мимо проходил товарняк, считать вагоны. И мастер был тот, кто не сбивался. Еще играли так: если ты встал к определенному вагону и из него выйдут твои родители, то ты "вада" в какой-то завтрашней игре или тебя за прозорливость угощают чем-то вкусненьким...
Дальше все разбредались по домам со своими родителями, подарками, мороженым и рассказами о той, городской жизни. Обычно в такой вечер мы больше гулять не выходили.