Рассказ третий: Чудо из-под щита и человек по имени Лёша
Лето 1991 года. В Москве пахло переменами и дымом от горящих шин на баррикадах. Мы с ребятами целыми днями пропадали на улице, слушая радиопередачи на чьем-нибудь приемнике. А я все чаще стал заглядывать за тот самый забор. Храм оживал. Отец Владимир, как одержимый, организовал восстановление. В 1988 году храм был возвращен верующим, и 5 ноября 1988 года состоялось первое богослужение. Но в 1989 году начались работы по разбору старого здания и строительству нового.
Я пришел на субботник, движимый смесью любопытства и того самого пасхального чувства. Мне дали скребок и ведро с водой и поручили отмывать старую краску со стен в притворе. Работа была адской. Краска не поддавалась, вода быстро становилась грязной, спина затекла. Я уже пожалел, что пришел.
Рядом со мной работал высокий, худощавый парень с длинными волосами, Лёша. Как оказалось, он был художником-реставратором. Он работал молча, с каким-то фанатичным упорством.
- Ты чего тут пропадаешь, Олег? - как-то спросил он меня, не отрываясь от работы. - Не в «Денди» бы тебе гонять?
- Не знаю, - честно ответил я. - Интересно.
Вдруг мой скребок со скрежетом провалился куда-то вглубь. Я отодвинул тяжелый, пыльный деревянный щит, прислоненный к стене, чтобы посмотреть, что там. И обомлел.
Из темноты на меня смотрели глаза. Огромные, скорбные и полные величия. Я отскочил и позвал Лёшу. Вместе мы оттащили щит. За ним, прислоненная к стене, стояла большая, потемневшая от времени икона. Святой Георгий Победоносец. Всадник на белом коне, поражающий копьем змия. Краски были тусклыми, но прорисовка лика — невероятно тонкой и одухотворенной.
На крик сбежались люди. Пришел отец Владимир. Увидев икону, он перекрестился, и по его лицу потекли слезы.
- Смотрите, - прошептал он, - сам Победоносец нам знак подает. Он был «пленных свободителем, нищих защитителем, немощствующих врачом». А мы здесь все — пленные грехом, нищие духом и немощные верой. Он пришел нас укреплять.
Лёха, художник, осматривая икону, ахнул:
- Батюшка, да это же, похоже, конец XVII — начало XVIII века! Смотрите, паволока, левкас... Ее спрятали, спасали. И она дождалась.
В тот вечер я не пошел домой. Мы с Лёхой и еще несколькими добровольцами дотемна разбирали завалы, и я слушал его рассказы о том, как пишутся иконы, о символах, о том, что такое настоящая красота. Это было мое первое осознанное чудо. Я не просто нашел кусок дерева с краской. Я нашел свидетельство веры, которую не смогли уничтожить ни огонь, ни время, ни люди. И я понял, что хочу быть причастным к тому, чтобы эта вера жила.
Рассказ четвертый: Матушка Антонина и урок милосердия
С тех пор я стал своим на приходе. Я уже знал многих: и сурового дядю Васю, бывшего афганца, который молча таскал самые тяжелые бревна, и веселую тетю Люду, которая всех кормила на полевой кухне, и сестер-близнецов Машу и Дашу, которые пели на клиросе таким чистым голосом, что казалось, это ангелы с небес.
Но самым теплым, самым домашним человеком для меня стала матушка Антонина, супруга отца Владимира. Она была небольшой, круглолицей женщиной, и казалось, что от нее исходит незримый свет и тепло, как от печки в деревенской избе. Она никогда не читала нотаций, но ее доброта была действенной.
Как-то раз у меня случился жуткий конфликт с отцом. Кто-то из «доброжелателей» сообщил ему, что видел меня в церкви. Разразился скандал. «Мой сын - не мракобес! Я тебе карьеру сломлю! В пионеры не возьмут!» - кричал он. Было много горьких слов. Я выбежал из дома и, как раненый зверь, поплелся в храм.
Была глубокая осень, моросил дождь. Я сидел на крыльце еще недостроенного дома причта, кутаясь в куртку, и чувствовал себя самым несчастным и непонятым человеком на свете. Ко мне подсела матушка Антонина. Молча. Просто села рядом. Потом протянула мне кружку с горячим чаем, пахнущим дымком и травами.
- Пей, Олежка, согрейся.
И я выложил ей все. Все свои обиды, всю злость, все отчаяние. Она слушала, не перебивая, и только гладила мою спину, как когда-то в детстве мама.
- Ты знаешь, - сказала она тихо, когда я выдохся, — твой папа не злится. Он боится. Его всю жизнь учили, что Бог - это враг. А когда человек боится, он кричит и нападает. Он думает, что защищает тебя от пропасти. Молись за него. И терпи. Святой Георгий ведь тоже терпел. Он именуется победоносцем не только потому, что никогда и никем не был побежден в бою... но и потому, что мужественно победил все страшные мучения. Наша битва - не с папой. Наша битва — с обидой внутри нас. Победи в себе обиду - и станешь победоносцем.
Потом она отвела меня в свою крошечную кухоньку в сторожке, накормила горячими пирожками с капустой и рассказала историю про одного из прежних настоятелей, отца Николая Рафальского. Он, едва родившись, чуть не умер от асфиксии, но мать сильно молилась, в душе посвящая его Богу, и он выжил. «Вот видишь, - сказала матушка, - какая сильная была у него мать молитва. А твоя молитва за отца будет еще сильнее, потому что она от любви».
Я ушел от нее другим человеком. Обида ушла, осталась только жалость к отцу и какая-то новая, взрослая ответственность. Матушка Антонина не была богословом, но она была практиком любви. И это был самый главный урок в моей жизни.
Рассказ пятый: Зов сквозь века
1993 год. Москва. Стрельба у Белого дома. Мы сидели у телевизора, и у меня впервые в жизни шевельнулась мысль: «А помолиться бы сейчас...» Я уже был алтарником, помогал отцу Владимиру по мере сил. И в один из воскресных дней, после особенно пронзительной Литургии, батюшка собрал нас, молодежь, и повел в самую сердцевину храма - на чердак, куда обычно никто не лазил.
Там, под самой крышей, лежали груды старых досок, обломки кирпичей и... история.
- Смотрите, - отец Владимир провел рукой по балке, на которой были вырезаны зарубки и неразборчивые буквы. - Это следы от сабель. 1812 год. Французские солдаты. А вот здесь, видите, след от пули? Гражданская война, наверное. А это... - он поднял обломок штукатурки с фрагментом росписи, - это от прежнего иконостаса. Церковь имела три входа с крыльцами, отапливалась русской печью, сложенной в притворе. За притвором находилась трапезная; иконостас с золочеными резными накладками в виде гирлянд и венков состоял из старинных икон.
Он рассказывал, и время сжималось. Вот тут, где мы стоим, молились крестьяне князей Долгоруких. Вот у этой печи грелись прихожане, когда «церковь... за время своего существования, снова стала ветхой, утварь её скудна, причт отсутствует». А вот тут, в 1961-м, приходили комиссии и составляли акт о закрытии. «Храм был закрыт согласно резолюции Мытищинского райсовета № 21\3 от 11 июля 1961 года».
Я смотрел на эти стены и чувствовал нечто необъяснимое. Я был не Олег, ученик 9-го класса. Я был звеном в цепи. Звеном, которое соединяло того самого окольничего Татева из XVI века, князей Долгоруковых, французских мародеров, безвестных старушек, молившихся здесь в шестидесятые, и нас, сегодняшних, с нашими надеждами и страхами. «То был мир, сильный своей целостностью и простотой», — процитировал батюшка Писание. И я захотел вернуться в этот мир. Не в прошлое, а в ту вечную целостность, которую дарит вера.
Рассказ шестой: Белая птица в бушующем море
Декабрь 1999 года. Сумбурный, страшный и полный ожидания чего-то нового конец века. Взрывы домов, вторая чеченская, уход Ельцина... Я учился в МГУПП, было тяжело, не хватало денег, отношения с отцом, хоть и улучшились, все еще были натянутыми. Я нес этот груз на себе, как черепаха панцирь.
Как-то раз, морозным вечером, я шел после партий домой. Шел пешком от станции, чтобы сэкономить на автобусе. В голове крутились формулы, тревоги о сессии, тоска. Возле одного из гаражей я увидел на снегу комок. Белый, с алым пятном. Это была голубка. Она пыталась взлететь, но одно крыло безжизненно волочилось по снегу. Она смотрела на меня круглым черным глазом, полным страха и боли.
Я не думал. Я снял свой шарф, аккуратно завернул птицу и понес домой. В кармане как раз были деньги, которые мама дала на обед. Я купил в ветмагазине бинт, вату, корм. Дома, на балконе, я устроил ей гнездо в коробке, попытался зафиксировать крыло. Я просидел с ней почти всю ночь, капая ей в клюв воду.
И вот, сидя на холодном балконе и глядя на эту хрупкую жизнь, я вдруг с невероятной ясностью вспомнил слова Евангелия: «Не две ли малые птицы продаются за ассарий? И ни одна из них не упадет на землю без воли Отца вашего». И меня озарило. Если Бог печется о каждой птице, то о мне, Олеге, с моими сессиями и проблемами с отцом, Он печется тем более. Мои трудности не исчезли, но из них ушла безысходность. Я понял, что не один. Как когда-то я нашел Верного, а потом икону Георгия, так теперь я нашел эту голубку. Круг милосердия, который начался с меня в детстве, замыкался. Вера перестала быть абстракцией; она стала конкретным делом - согреть, накормить, защитить того, кто слабее тебя. Голубку я назвал Никой -Победой. И она выжила.
Дорогие друзья! Подписывайтесь на мой канал в Телеграме @vipmarketin Там Вас ждут новые рассказы и статьи!