— Передай мне соль. Да не эту, крупную, в банке из-под кофе которая.
Галина даже не обернулась, продолжая шинковать капусту. Нож стучал по доске ритмично, глухо: тук-тук-тук. На кухне пахло вареной свеклой и почему-то сыростью, хотя окно было закрыто наглухо. Зима в этом году выдалась гнилая — вместо сугробов за окном чернела жижа, а по стеклу ползли мутные капли.
— Слышишь, нет? — голос Виктора звучал раздраженно, но привычно.
Поставила перед мужем. Тот сидел над тарелкой супа, ссутулившись, и ковырял ложкой гущу. Ему вечно было то слишком горячо, то недосол, то пересол. Тридцать лет брака научили Галину не реагировать на эти звуки. Это был просто фон, как гудение старого холодильника "Саратов", который давно пора было выкинуть, да все руки не доходили.
— Ты список составила? — спросил он, не поднимая глаз от тарелки.
— Какой список?
— На стол. Праздник через неделю.
— А, — Галина вернулась к капусте. — Составила. Икры надо купить, горошек по акции в "Пятерочке" видела. Ну и мясо. Ты же хотел буженину.
Виктор отложил ложку. Металл звякнул о край тарелки слишком громко. Галина замерла с ножом в руке. В этом звоне было что-то неправильное. Обычно он доедал все до последней капли, вытирал хлебом, а тут — половина тарелки полная.
— Не надо буженину, — сказал он.
Галина обернулась. Виктор смотрел в окно, на серую пятиэтажку напротив. На его виске пульсировала жилка — синяя, узловатая. Он постарел за этот год, осунулся, но сейчас выглядел как-то странно собранным. Будто в военкомат собрался или к зубному.
— В смысле не надо? Ты же сам просил, еще в ноябре ныл, что в прошлом году суховата вышла. Я рецепт нашла, в фольге...
— Галя, сядь.
Она не села. Наоборот, оперлась бедрами о столешницу, скрестила руки на груди. Внутри начало подниматься неприятное, липкое чувство — то самое, когда почтовый ящик открываешь, а там письмо из налоговой. Вроде ничего не нарушала, а холодок по спине ползет.
— Что случилось? Машина сломалась? — спросила она быстро. — Или на работе опять сокращения? Вить, не молчи, у меня котлеты горят.
Он наконец повернулся к ней. Глаза у него были пустые, как у рыбы на льду. Ни злости, ни вины. Просто стеклянная уверенность.
— Я не буду праздновать с тобой, — сказал он ровно. — Ни Новый год, ни Рождество.
— Час от часту не легче, — Галина выдохнула, чувствуя даже какое-то облегчение. Не уволили, значит. Просто блажь очередная. — Опять с мужиками в баню собрались? Вить, ну какая баня тридцать первого? Мы же договаривались к Смирновым зайти, а потом...
— При чем тут баня? — он поморщился, словно у него заболел зуб. — Я уезжаю. Совсем.
— Куда? В санаторий? Тебе путевку дали?
— К семье, Галя.
На кухне стало очень тихо. Только кран капал: кап... кап... Галина смотрела на мужа и пыталась сложить эти звуки в слова, а слова — в смысл. Получалось плохо.
— К какой семье? — переспросила она тупо. — Мать у тебя три года как умерла. Сестра в Воронеже, вы с ней десять лет не разговариваете.
— К настоящей семье, — отчетливо произнес Виктор. Он встал, отодвинув стул с противным скрежетом. — На Рождество я буду с настоящей семьёй, а не с тобой!
Он вышел из кухни. Галина осталась стоять. Капуста на доске лежала горкой, светло-зеленая, сочная. Котлеты на сковородке начали шипеть слишком агрессивно, требуя внимания, но Галина не могла пошевелиться. В голове крутилась одна дурацкая мысль: "Он даже суп не доел".
Через минуту она услышала странный звук из спальни. Шуршание. И звук молнии — вжик, вжик. Заедает. У старой спортивной сумки всегда заедала молния на повороте.
Галина метнулась в коридор, зацепившись карманом халата за дверную ручку. Ткань треснула, но она не остановилась. Влетела в спальню.
Виктор стоял у шкафа. На кровати лежала та самая синяя сумка, с которой они ездили на дачу возить кабачки. В неё уже были свалены рубашки — как попало, комом, хотя Виктор всегда требовал идеальной глажки. Сверху лежали его зимние ботинки, завернутые в пакет из "Ашана".
— Ты что творишь? — голос у Галины сел, получился сиплым, чужим. — Какая семья, Витя? Ты бредишь? У тебя давление?
— Не ори, — он не смотрел на неё, запихивая в боковой карман бритву и зарядку для телефона. — Я все решил. Давно решил. Просто ждал... момента.
— Момента? Перед праздниками? — она шагнула к нему, схватила за рукав свитера. Шерсть была колючей, неприятной. — Тридцать лет, Витя! Какая настоящая семья? У нас дочь! Внук!
— Дочь выросла, — он дернул рукой, освобождаясь. — А внука твоего я вижу раз в полгода, когда денег надо подкинуть. Это не семья, Галя. Это... общежитие.
Он произнес это слово с такой брезгливостью, что Галина отшатнулась. Ноги стали ватными. Она опустилась на пуфик у трюмо, чувствуя, как дрожат колени под халатом.
— Общежитие... — повторила она. — Я тебе стираю, готовлю, убираю... Я тебе жизнь отдала, дурак ты старый! У тебя язва открылась — кто тебя выхаживал? Я! Когда тебя с завода поперли в девяносто восьмом, кто на двух работах горбатился?
— Попрекаешь? — он усмехнулся. Криво так, одним углом рта. — Вот в этом ты вся. Счетовод. Ты не жила, Галя, ты сводила дебет с кредитом. Ты меня не любила никогда. Ты меня... содержала. Как удобную вещь. А там...
— Что там?! — заорала она, чувствуя, как к горлу подкатывает горячий ком. — Кто там? Баба? Молодуху нашел? На старости лет с ума сошел?
— Не смей, — он впервые повысил голос. Лицо его пошло красными пятнами. — Не смей её так называть. Она... она живая. Она меня понимает. И там у меня сын.
Галина перестала дышать. Воздух в комнате вдруг стал плотным, как вода. Звуки исчезли. Осталось только лицо мужа — красное, потное, с бегающими глазами.
— Сын? — прошептала она.
— Да. Ему пять лет.
Пять лет.
Пять лет назад они делали ремонт в ванной. Выбирали плитку. Виктор тогда часто задерживался — говорил, "шабашки", деньги нужны на ремонт. Приходил уставший, пахнущий чужим мылом, но Галина думала — на объекте мылся. Она ему верила. Она ему всегда верила, потому что кому еще верить, если не мужу?
— Пять лет... — Галина посмотрела на свои руки. Кожа на пальцах сухая, шершавая от бесконечной возни в воде. Ногти коротко острижены. На безымянном пальце — тонкое золотое кольцо, которое уже не снималось, вросло в плоть. — Ты врал мне пять лет? Смотрел в глаза, жрал мои котлеты и врал?
Виктор застегнул сумку. Молния снова заела, он дёрнул её с силой, чуть не вырвав "собачку".
— Я не врал. Я берег тебя. Думал, само рассосется. Не рассосалось. Артем растет, ему отец нужен. Каждый день, а не по выходным. А Люба... она не требует. Она просто ждет. Не то что ты — "дай", "принеси", "сделай".
Он подхватил сумку. Она оказалась тяжелой, его перекосило на один бок.
— Уходишь? — спросила Галина тихо.
— Ухожу. Ключи оставлю на тумбочке в прихожей. На развод подам после праздников, чтобы тебе настроение не портить.
— Благодетель, — выплюнула она.
Он вышел в коридор. Галина сидела на пуфике и слушала. Вот он надевает куртку — шуршание болоньи. Вот обувается — кряхтит, нагибаясь. Щелкнул замок. Хлопнула дверь.
Тишина.
Галина сидела минуту, две, пять. Потом встала, прошла на кухню. Котлеты сгорели. Черный дым поднимался от сковороды к потолку, воняло гарью так, что резало глаза. Она машинально выключила газ. Взяла сковородку и вывалила черные угольки прямо в мусорное ведро, поверх картофельных очистков.
— Сволочь, — сказала она вслух. Громко, отчетливо.
И тут её накрыло. Не слезами, нет. Деятельностью. Она заметалась по квартире. Схватила его чашку — в мойку. Его тапки, стоящие у дивана, — в мусорный пакет. Зубную щетку из ванной — туда же. Она вычищала его дух, его запах, его присутствие.
Через час она выдохлась. Села на диван в гостиной, окруженная пакетами с его барахлом, которое не влезло в сумку. Старые журналы "За рулем", какие-то гайки, свитер с дыркой на локте...
Телефон на столе пискнул. Сообщение.
Галина потянулась к трубке, надеясь... На что? Что он напишет "прости, я пошутил"? Или "забыл паспорт"?
Сообщение было от дочери, Иры:
"Мам, мы на НГ не приедем. Свекровь ногу сломала, надо ухаживать. Не обижайся, ладно? Подарок потом завезем".
Галина смотрела на экран, пока он не погас. В черном стекле отразилось её лицо — отекшее, с растрепанными седыми волосами.
Одна.
На Новый год, на Рождество. Вообще.
Она встала и подошла к окну. На улице уже стемнело, хотя было всего четыре часа дня. Фонарь у подъезда мигал, выхватывая из темноты грязный снег и чью-то фигуру, бредущую к остановке. Это был не Виктор. Виктор уехал на такси, она слышала, как хлопнула дверца машины.
— Ну и ладно, — сказала Галина пустоте. — Ну и черт с вами.
Она пошла в спальню, чтобы переодеть порванный халат. Открыла шкаф — там теперь зияла пустота на его полках. И на дне, в самом углу, где раньше лежали его зимние шапки, что-то белело.
Галина наклонилась. Это была коробка. Обувная, старая, перевязанная бечевкой. Она никогда её раньше не видела. Виктор прятал её за стопками с постельным бельем?
Она вытащила коробку на свет. Тяжелая. Потрясла — внутри что-то глухо перекатывалось.
Развязала узел. Пальцы дрожали, веревка не поддавалась, пришлось поддеть ногтем. Картонная крышка открылась.
Внутри лежали деньги.
Пачки денег. Пятитысячные купюры, стянутые банковскими резинками. Много. Очень много.
Галина никогда не держала в руках столько денег. Тут было, наверное, миллиона три, а может и больше.
И сверху лежал листок. Вырванный из блокнота в клетку. Почерк Виктора, корявый, быстрый:
*"Галя, если ты это нашла — значит, меня уже нет или я ушел. Это все, что удалось собрать за пять лет. Это не на сына. Это за молчание. Если придут от Вагифа — отдай им все и скажи, что я уехал в Тайгу. Не ищи меня. И прости за Любу — её не существует, я придумал её, чтобы ты меня не искала. Так безопаснее для тебя".*
Галина перечитала записку. Раз, другой. Буквы прыгали перед глазами.
Вагиф? Какая Тайга? Какой, к черту, Любы не существует? А сын?
В дверь позвонили.
Короткий, резкий звонок. Потом еще один. И удар кулаком в железное полотно — бум!
Галина прижала коробку к груди. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Она посмотрела на часы. Прошло всего полтора часа, как ушел муж.
Кто там? Вагиф? Или Виктор вернулся?
Она на цыпочках подошла к двери. Посмотрела в глазок.
На площадке стояли двое. Здоровые, в кожаных куртках, хотя на улице мороз и слякоть. Лиц не видно — капюшоны надвинуты. Один из них держал палец на кнопке звонка, не отпуская.
— Открывай, сука! — глухо донеслось из-за двери. — Мы знаем, что он здесь был!
Галина попятилась, споткнулась о пакет с тапками мужа. Коробка выскользнула из рук, упала на пол. Пачки денег рассыпались веером по старому линолеуму, прямо к порогу.
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей.
Узнайте, чем закончилась история?
Продолжение — 99 рублей
🎁 Черная пятница (обычно 199₽)
🔒 Официальная оплата через Дзен. Безопасно, как в обычном магазине