Июль 1960 года в поселке Большой Луг под Иркутском был на редкость ласковым. Воздух, густой и сладкий от хвойного дыхания тайги, прогрелся до приятной теплоты. По случаю получения квартальной премии сотрудники ВСЖД во главе с Василием решили отметить это дело большим пикником на живописной поляне у реки.
В доме Маргариты и Василия царило предпраздничное оживление. Рита заворачивала в вощеную бумагу ломтики домашней ветчины, соленые грузди, посыпанные укропом, только что сорванную черемшу и гору пышных блинов. Василий аккуратно устанавливал в ящик бутылки с золотистой можжевеловой наливкой и темно-янтарной, «семигорской», настойкой на шишках. Отдельно, в маленькую корзинку, Рита сложила «вкусное для детей»: душистые коржики, обсыпанные сахарной пудрой, и пряники.
Их пятилетняя дочка Галя, непоседа с двумя торчащими в разные стороны косичками, носилась по комнате, предвкушая свободу и веселье.
Поляна, выбранная для пикника, и впрямь была прекрасна. С одной стороны располагалась темно-зеленая стена тайги, с другой — серебрилась лента реки. Мужчины дружно принялись разводить костер. Зашипели и затрещали первые сухие ветки, потянулся в небо прозрачный, колеблющийся от жара дымок. Пахло хвоей, дымом и горячим чаем из походного самовара.
Кто-то достал аккордеон. Тихо, чтобы не спугнуть идиллию, зазвучала «Вечер на рейде». Голоса подхватили мелодию. Дети, в том числе и Галя, устроились на большом лоскутном одеяле, которое расстроили в тени кедра. Они что-то строили из шишек и палочек, и над их уголком стоял привычный звонкий шум, в котором самый звонкий голосок всегда принадлежал Гале. Она была той еще забиякой — везде ей надо было быть первой, все потрогать, во всем поучаствовать. Где Галя — там всегда шумно.
Но вот в том месте, где играли дети, стало подозрительно тихо. То есть детский шум был, но не хватало Галиного звонкого голосочка. Рита, нарезавшая хлеб, сразу заподозрила неладное. Она обернулась.
На одеяле копошились дети. Гали среди них не было.
«Вася, — тихо, но отчетливо произнесла Рита. — Где Галя?»
Сначала подумали, что она спряталась за деревьями. Обшарили ближайшие кусты — нет. Кто-то предположил, что она могла пойти к реке. Легкая паника, до этого тлеющая где-то глубоко, вырвалась наружу и охватила всех. Пикник мгновенно превратился в штаб по поискам. Музыка умолкла. Василий, бледный как полотно, скомандовал: «Все в лес! Берите палки, зовите её!». Кто-то на мотоцикле рванул в поселок за подкреплением. Подкрепление пришло незамедлительно, даже вертолёт в воздух подняли.
Два часа. Целых две вечности. Для Риты они слились в один сплошной кошмар. Она бежала по таежной чаще, в голос крича имя дочери, ее сердце сжималось от леденящего ужаса при каждой мысли о медведях, о волках, о том, что девочка могла упасть в яму или утонуть в реке. Василий, сжав кулаки, ушел в самую глубь, и его мощный оклик «Га-а-ля!» гулко отражался от стволов вековых кедров.
А Галя... А Галя в это время была совершенно безмятежна. Отвлекшись от игр, она заметила в траве у края поляны ярко-красную точку. Подошла поближе. Ягодка. Такие папа часто приносил домой в кулёчке, аккуратно сделанным из старой газеты. Земляника. Она сорвала ее и положила на язык. Сладкий, душистый вкус. Потом она увидела еще одну. И еще. А там, за кустом, открылась целая полянка, усыпанная алыми бусинами. Девочка, не раздумывая, пошла на этот зов, сгибаясь за каждой новой находкой. Она шла, жмурясь от удовольствия, ее пальчики и губы стали красными от сладкого сока. Она не боялась, она была в гостях у сказки, которую сама для себя и открыла.
Наконец ягоды закончились и Галя пошла обратно, той же дорожкой, что привела её в эту земляничную сказку. Инстинкт или случайность — но она вышла-таки на ту самую поляну, с которой начиналось ее приключение.
Люди, оставленные на поляне на случай, если девочка вернется, ахнули, увидев маленькую фигурку, появившуюся из чащи.
— Да она же тут! Нашлась! — закричали они, и крик этот полетел в лес, подхваченный десятками голосов.
Измученные, в потрепанной одежде, с лицами, почерневшими от усталости и страха, Рита и Василий выбежали на поляну. И увидели свою дочь. Она сидела на могучих руках дяди Никифора, старого лесоруба, и сонно терла кулачками глаза. В ее зажатом кулачке виднелась одна-единственная, чуть помятая земляника.
Рита подбежала, схватила дочь в охапку, прижала так сильно, что та пискнула. Василий обнял их обеих, и его плечи вдруг задрожали.
Галя, уткнувшись носом в мамину шею, прошептала:
— Мама, я тебе ягодку принесла... Она вкусная...
Рита отстранилась, посмотрела на перепачканное земляничным соком личико, на сияющие, абсолютно спокойные глаза. И вместо того чтобы ругать, она рассмеялась. Смех был нервный, счастливый, со слезами. Она вытерла дочери лицо краем платка и сказала, обращаясь ко всем:
— Ну что, может, все-таки поужинаем? А то есть хочется.
И все засуетились, заулыбались, снова закипел самовар. А Галя, сидя у отца на коленях и запивая чаем свой последний коржик, тихо спросила:
— Папа, а мы завтра снова в лес за ягодками пойдем?
Василий посмотрел на жену, на спокойную, умиротворенную тайгу, поглотившую на два часа его ребенка и милостиво вернувшую его обратно, и крепче прижал к себе дочь.
— Пойдем, галчонок. Только вместе. Всегда вместе.
И в этот момент, под тихий перебор клавиш аккордеона и шепот тайги, это «всегда» казалось таким же бесконечным и прочным, как сибирская земля под ногами.