Моему другу А. К.
Этот остров показался на горизонте ранним утром – я только высунул нос из спальника, а он уже маячил точкой вдалеке.
Причем накрыта эта точка была шляпкой не то дымки, не то дыма, не то попросту облаков.
«Далеко еще, – подумал я, – можно поспать часок-другой».
И спрятал нос в спальник, вжикнул молнией.
И какое-то время лежал в тишине и темноте спальника, прислушиваясь к глухому плеску волн и редким, жалобным, крикам чаек.
«О чем они кричат?» – размышлял я сонно.
И мне подумалось, что, быть может, и нельзя мне понимать, о чем они кричат – что не для человеческого это ума, такая в их криках тоска. Поймет человек – переведет ему кто-нибудь – и все, поминай как звали.
Слышал я и то, как пыхтит недовольно, делая зарядку на краю плота, юнга. Недовольно – потому что мы с ним уже несколько дней к тому моменту пребывали в контрах, а пребывать в контрах с тем, с кем плывешь на одном плоту – такое себе удовольствие.
«А вот нечего было», – подумал я и уснул.
И проспал действительно час-другой – и за этот час прожил во сне лет десять, не меньше, только был я не самим собой, а архивариусом в суде, бородатым и близоруким, все десять лет безостановочно чихающим из-за архивной пыли – а когда проснулся и вылез-таки из спальника, чтобы не уснуть снова и не чихать в архиве еще десять лет, остров был значительно ближе, и в бинокль можно было разглядеть, что он густо покрыт обычным нашим среднерусским лесом.
Юнга так и сказал, глядя в бинокль – сухо и официально:
– Обычный среднерусский лес, ничего особенного.
– Следите за словами, юноша! – вскипел я. – В обычном среднерусском лесу – и ничего особенного!
Юнга устало опустил бинокль.
– Есть следить за словами.
Он размашисто написал на листе бумаги «ничего особенного», уселся по-турецки, одев наушники, уложил лист перед собой и стал сверлить его взглядом.
И сверлил до тех пор, пока остров не приблизился к нам вплотную – огромный, широкий, накрытый шапкой серых попросту облаков, густо поросший лесом и окутанный непрекращающимся шелестом листвы.
Плот покачался у самого берега и ткнулся носом в песок.
– Идешь? – позвал я юнгу, поправляя корюшку на кителе.
Юнга не ответил.
– Идешь? – крикнул я, и эхо моего голоса покатилось вглубь леса, который начинался тут же, в дюжине-другой шагов от берега.
Юнга вытащил наушники и подбросил их на ладони.
– Идите без меня. Я тут посижу.
Я хотел сказать что-то, но только рукой махнул. Потом я махнул ногой – и в один ловкий прыжок оказался на берегу. Даже у воды берег был подернут мелкой зеленой травкой – а дальше, к лесу, травка густела, росла плотнее и кое-где вставала настоящими зарослями.
У деревьев я обернулся на плот и увидел, что юнга так и сидит, по-турецки, и даже раздобыл где-то кальян, обвивающий его как змея – сидит и сверлит лист взглядом, а из носа клубы барбарисового дыма вырываются.
– Плот не просверли! – крикнул я, но юнга не услышал.
Я снова махнул рукой, повернулся к деревьям и ступил на узенькую заботливо вытоптанную тропинку, убегающую вглубь леса.
Спустя несколько шагов лес за моей спиной сомкнулся, и ни юнги, ни плота я не видел – и только кое-где в узенькие просветы между деревьями светился океан.
Равномерный шум прибоя понемногу сливался с шелестом, и было в этом что-то философское, о чем хотелось думать, потягивая зеленый чай – в котором кофеина, как известно, больше, чем в черном.
Не говоря уже о кофе.
Долго я шагал по тропинке, наслаждаясь лесом – давно я не попадал в обычный среднерусский лес. И не густо, и не редко, и не жарко, и не холодно, видно далеко, слышно тоже, над головой кроны шумят, сквозь них серое небо смотрит. Пичуги там разные чирикают, жучки-паучки вокруг пней танцуют, ветер – осенний, душистый – то налетит, загудит в ветвях, то унесется в сторону.
А пахнет-то как! Одно слово – ЛЕС!
Шагал я и философствовал – про великий лесной смысл думал. Лесной смысл – это ведь не дачный совсем, и не деревенский, и уж тем более не городской, в нем своих загадок хватает, он как-то по-особенному на душу действует.
Еще я думал про то, что вот ведь какое дело – такое огромное, сложное понятие, вселенная целая, а вмещается в коротенькое и даже как будто простецкое слово: лес. Даже леска вон – нитка прозрачная, говорить не о чем, а все же на две буквы больше. А колесо – кругляш со спицами – на целых три. А пылесос – гудит себе, брюхо пылью и шерстью кошачьей набивает – вообще на четыре.
И еще я думал – самую малость – о том, что если есть на свете спортивные залы, то должны быть и спортивные гостиные. И спортивные столовые.
А краями я думал, что моя любовь к Петербургу неразрывно связана с цифрой 7.
И так я задумался, что чуть с тропинки не сошел – а когда встряхнул головой, взял себя в руки, и огляделся для верности, то увидел, что ко мне приближается – прямо по траве, не тропинкой – некий охотник.
«Да это же никак Кузя», – подумал я, присмотревшись, и приветственно помахал рукой.
Охотник помахал в ответ.
Одет он был во все камуфляжное – и даже кепка у него была камуфляжная, и сапоги до колен. За спиной его болтался внушительный рюкзак, из-за него выглядывало, поблескивало тускло, ружье.
– Кузя? – спросил я, когда охотник приблизился.
Охотник качнул головой отрицательно.
– Лёха, – сообщил он.
Мы пожали друг другу руки и вдруг услышали вдалеке глухой звук выстрела – ломкое, точно вафельная корка, эхо покатилось по лесу тем самым колесом.
– А это кто? – спросил я.
– А тоже Лёха, – ответил охотник. – У нас тут одни Лёхи.
Он почесал щетину.
– Был один Кузя, верно, – сказал он, – да мы его выгнали взашей.
Получалось, мы с юнгой приплыли на остров Лёх – а я еще и высадился.
Впрочем, может, и юнга высадился – ходит сейчас по бережку, Бродского наизусть бубнит.
– А вы острова открываете, да? – спросил охотник.
– Точно так.
Охотник расплылся в улыбке.
– Ну, пойдемте тогда к нашим. Мы вам все расскажем, покажем, да вы и голодный, небось?
– Есть малость.
Я понял, что за время ходьбы по лесу нагулял аппетит – еще одно прекрасное свойство среднерусского леса.
– Только вы меня охотником не зовите, а то все охотник да охотник, как будто «Короля и Шута» поёте.
И с этого места я охотника буду звать попросту – Лёхой. И всех остальных обитателей острова тоже – Лёхами.
– Давайте к кострищу, – позвал Лёха и зашагал по тропинке. – Сейчас огоньку распалим, кто-нибудь да сбежится.
– Это у вас условный сигнал такой? – спросил я, шагая следом и разглядывая Лёхино ружье, поскрипывающее ремешком.
– Да не то чтобы, – пожал плечами Лёха. – Так, просто. Вы разве, если дым от костра увидите, не придете погреться?
– Не знаю, – честно ответил я.
Лёха пожал плечами.
– Костер, – сказал он задумчиво, – он же как магнит… Притя-ягивает…
И Лёха натурально изобразил нечто похожее на перетягивание каната.
– А если два костра рядом? – спросил я.
Лёха задумался, какое-то время шагали молча, слышно было, как вдалеке стучит дятел.
– Тут смотря какие костры, – ответил Лёха наконец. – Если разнополюсные, то притянутся и срастутся, – Лёха хлопнул в ладоши, показывая, как притягиваются и срастаются костры. – Если однополюсные, то оттолкнутся друг от друга на почтительное расстояние, – и он развел руки в стороны, точно хотел обхватить вековой дуб.
Потом обернулся и посмотрел через плечо.
– У меня инженерное образование так-то.
Я почтительно кивнул.
Лёха оказался прав – едва выгнулся над костерком первый жидкий дымок, к нам со всех сторон потянулись Лёхи.
Все как один были они в камуфляже, с рюкзаками и ружьями, но у кого-то на рюкзаке, например, пестрела нашивка «Король и шут», а кто-то вместо камуфляжной кепки был одет в обыкновенную, с логотипом футбольной команды.
Два или три Лёхи притопали с здоровенными алабаями на поводках.
Лёхи здоровались со мной и рассаживались вокруг костра. Некоторые открывали рюкзаки и доставали – кто книжку, кто MP3-плеер с наушниками, кто блокнот с карандашом.
Мой Лёха, проводник – так я буду звать его далее, чтобы не потеряться в Лёхах – суетился вокруг костра: подкладывал сушняк, дул, округляя щеки и поднимая искры, заманивал дым на дулю и поправлял осыпающиеся от жара ветки.
Костер был собран по системе «колодец» – и действительно был похож на небольшой, по колено, колодец, я видел даже ручку, которую нужно крутить, и ведерко из хвороста, зачерпывающее со дна расплескивающийся огонь.
– Можно было с журавлем сделать, – пояснял Лёха, – но это возиться долго.
– И без журавля очень даже замечательно, – замечал я.
– Инженерное образование, – поднимал кто-нибудь из Лёх палец, и остальные кивали согласно, гомонили что-то свое.
Наконец, костер был готов, и суета прекратилась – дружно уселись мы вокруг огня и стали смотреть на то, как трещат, роняя искры, ветви, как моргают, покрываясь золой, угли.
«Вот юнга, – думал я. – Такой костер упустил».
И мне было обидно за юнгу.
– Так и как же вы тут живете? – спросил я, оглядывая счастливые, озаренные бликами от костра, лица Лёх.
– А так и живем, не жалуемся – ответил кто-то из них. – Охотимся, рыбачим, костры вот палим.
Сидящий в отдалении Лёха порылся в рюкзаке и вытянул оттуда кусок шифера величиной с ладонь.
– Вон чего нашел, мужики!
И прежде, чем кто-то успел его остановить, он бросил шифер в костер. Лёхи подняли ругань, попадали лицом в траву, кто-то и меня опрокинул, закрыл рюкзаком – и я услышал, как шифер лопается в костре и над нашими головами летят со свистом его осколки вперемешку с углями.
Когда лопанье прекратилось, оправдывающегося Лёху вытолкали из круга.
– Мужики, да я ж это… Да я ж не со зла!.. Я как в детстве!
– Вон пошел! – ругались на него Лёхи. – Пироман хренов! Неделя на картошке, а то и две!
– Мужики, я ж только был! – сокрушался Лёха, покорно натягивая, однако, рюкзак. – Ну простите вы, не подумал!
Жалобно озираясь, он двинулся вглубь леса – и потом долго еще выглядывал из-за деревьев, смотрел грустно на костер, потерявший форму колодца, качал сокрушенно головой.
– Вы извините, – обратился ко мне кто-то. – За инцидент. Это у нас редко, но бывает.
– Ничего страшного, – заверил я. – Главное, что все целы.
Лёхи закивали – главное, да, не поспоришь.
– Охотитесь, рыбачите, – возобновил прерванный разговор я. – А на кого охотитесь?
Лёхи замялись.
– Да, в общем-то, ни на кого… – ответил наконец один. – Звери у нас не водятся.
– А даже если бы и водились, – вступил второй, – не стрелять же в них.
– Так ведь в охоте это и не главное, – уверенно кивнул третий. В охоте главное – настроение, лес, мысли там всякие.
– А птицы? – спросил я настороженно. – Водятся же? Я сам слышал.
Лёхи замахали на меня руками.
– Что вы, птиц и подавно трогать нельзя!
– А водятся, да, водятся.
– Птицы – они ж петь должны, тишину разрисовывать…
– Хорошо сказал, ай хорошо, – захлопали Лёхи по плечам сказавшего хорошо.
Они притихли и прислушались – и я вместе с ними. Слышно было, как щелкает языками костер, как шелестит негромко листва – и как поют на разные голоса птицы в глубине леса.
– Раньше у нас и птиц не было, – поделился кто-то из Лёх. – А потом вот прилетели, да, обжились.
– У нас и зарянки есть, и дятлы, и канарейки…
– И кого только нет, да.
– И рубиновки встречаются.
– Рубиновки? – спросил я. – Что за рубиновки?
Много я птиц встречал на своем веку, а про рубиновку слышал впервые.
Лёхи зафыркали – образованный человек, капитан, а рубиновки не знает.
– Птичка такая, – сказал сидящий ко мне ближе всех Лёха. – Чуть побольше воробья. Сама серая, грязненькая даже как будто – а как запоет, так светиться начинает, все ярче и ярче.
Остальные Лёхи кивали – точно так, ага.
– И прямо краснющая такая становится, – закончил Лёха. – Ну чисто уголек.
– Рубин, – подсказал ему кто-то.
– Ну или рубин, да.
– И не только краснющая, но и прозрачная, – подсказал кто-то снова.
– Прозрачная, да.
– Как же она прозрачная становится? – удивился я. – Это у нее, получается… Все, что внутри, видно?..
– А нет у нее ничего внутри, – ответили мне. – Цельная, как стеклышко – и в серединке искорка как будто.
– Звездочка.
– Звездочка, да.
Я задумался – каких только чудес на свете не бывает.
– Ну, я сам не видел, – подвел итог Лёха. – Но говорят вот.
– И мы не видели, – закачали головами остальные Лёхи. – Ее у нас всего человек десять видели за все время.
– Поющей.
– Поющей, да. А так, серенькой – многие. Снует себе в листве, снует, никого не трогает.
Подул ветер, и костер склонил пламя набок, точно устал. Я посмотрел наверх и увидел за раскачивающимися кронами серые, низкие облака.
Долго мы сидели молча и думали об удивительной рубиновке. А потом я встряхнул головой, точно просыпаясь, и спросил:
– А что за картошка? Ну, эта, на которую… – я мотнул головой за деревья, в ту сторону, в которую спровадили провинившегося Лёху. – На неделю, на две.
– А вот такая.
И несколько Лёх достали из рюкзаков по картофелине, протянули мне.
Картофелины были крупные, аккуратные, в меру очищенные от земли.
– Выращиваем мы ее, – пояснили Лёхи, забирая картофелины обратно. – А потом когда жарим, когда вот… запекаем…
Они палками разворошили угли в догорающем мало-помалу костре и затолкали картофелины поглубже в золу.
И сели ждать.
– Поле у нас тут, – сказал кто-то. – Картофельное.
– Одной картошкой, почитай, и питаемся, – добавил кто-то еще.
– И рыбой, – поправили его.
– И рыбой, конечно, – согласился он.
– А даже если и картошкой бы, – вклинился еще один, особенно деловой Лёха, – из картошки вон сколько всего можно приготовить!
И он начал загибать пальцы:
– Оладьи, драники, тортилья, плацинды, пюре, суп, запеканка, лодочки, котлеты, пироги, лепешки, язычки, плавуны… Картофельная пицца, картофельные палочки, картофельные птички, картофельные иньки, картошка фри, картошка по-деревенски, картошка по-португальски, картошка по-брянски, картошка по-бежицки…
Остальные Лёхи слушали и кивали – и я слышал, как урчат их животы.
Даже мой живот от такого обилия картофельных наименований глухо и жалобно заурчал.
– Отставить урчание! – шикнул я на него шепотом, одними губами.
Живот урчать прекратил, но чувство опустошенности в нем все росло – и к тому моменту, как запеклась закопанная в золу картошка и Лёхи стали выкатывать ее на траву палочками, хватать, шипя, и перекидывать друг другу, мне казалось, что я наполовину состою из пустоты.
Прилетела раскаленная картофелина и в мои ладони – запрыгала из одной в другую, дыша паром.
– Соль! – крикнул один из Лёх. – Про соль не забудьте!
И Лёхи засуетились, потянули из рюкзаков солонки – и у каждого солонка была какая-то особенная: у одного стеклянная, у другого деревянная, кубиком, у третьего керамическая, в форме птички.
И пока мы ели, обжигаясь, белую, ломкую картофельную мякоть – приправленную солью и дыханием – Лёхи рассказывали про свое картофельное поле, про то, какое оно у них славное, вот только ухаживать за ним непросто, работать надо, не покладая рук, а тут еще жуки колорадские, спасу от них нет, но в итоге все труды окупаются, потому что где еще такую картошку найдешь, это же песня у костра, а не картошка, плеск лодчонки на ночной реке. А я слушал их, ел и вспоминал про юнгу: как он там сейчас, на плоту? Курит свой кальян, читает рассказы С. Чернова – или ходит туда-сюда по пляжу на руках.
«А вот нечего было», – подумал я и вспоминать про юнгу перестал.
– Вы не волнуйтесь, – говорили, чавкая, Лёхи. – Мы вам поле покажем. Еще и картошечки в дорогу соберем.
Я козырял благодарно.
Над сизыми углями колыхался дымок, листва шелестела над головами, по небу катились серые облака.
– А что у вас все время пасмурно? – спросил я. – Солнце-то показывается?
– Показывается, – ответили Лёхи. – Только редко, не чаще раза в неделю, на полчасика.
Наевшись, мы посидели немного, кое-кто из Лёх покурил не в затяг сигарет. Потом некоторые стали разбредаться по поляне и приваливаться спинами к деревьям – и тут же засыпать.
Через несколько минут поляну окутал мерный многоголосый храп. Лёхи храпели синхронно, точно репетировали – и только кто-нибудь начинал время от времени бормотать что-то неразборчиво, нахмурившись.
Кажется, бормотавшие ругали писателя, который все никак не выпустит очередную книгу из цикла.
– Послеобеденный сон, – сообщил мне вполголоса один из бодрствующих.
Он многозначительно поднял палец вверх и зевнул, потряс головой.
Курящие не в затяг Лёхи побросали бычки в золу и тоже стали укладываться – им деревьев на поляне не хватило, и они ложились прямо так, рюкзаки под головы. На носы они на манер масок для сна тянули козырьки кепок.
– Пойдемте? – позвал меня, зевая, Лёха-проводник. – Или тоже перекемарите?
Мне кемарить не хотелось – я неплохо выспался на плоту.
– Тогда пойдемте, – кивнул Лёха. – К вечеру как раз все посмотрим.
Мы поднялись, поприседали и покрутили руками, разминая затекшие суставы, Лёха перехватил поудобнее, поправил на плечах рюкзак и ружье. И мы двинулись по тропинке вглубь леса.
Мы шли и переговаривались.
– И не скучно вам тут? – спрашивал я, вспоминая, какая кутерьма творилась на острове Максимов.
– А чего же нам скучать? – удивлялся Лёха. – Воздух вон какой, птички поют, красота! А ночью сядешь у костра и щепочки в огонь подкидываешь – и мечта-а-аешь, философствуешь… А над головой – созвездия там разные, спутники-кометы.
Я подумал, что вот ведь удивительное дело: столько в океане островов, а смотрят они все в одно, неизменное, небо.
– Осторожнее, за корни не зацепитесь.
Время от времени тропинка бугрилась корнями, они вставали даже крошечными арочками – через которые, наверное, здорово было жукам-пожарникам вести свои шествия.
По обе стороны на тропинку наседал кустарник самого разнообразного типа – от папоротника до волчьей ягоды.
«Если есть папоротник, должен быть и маморотник», – вспомнил я чьи-то мудрые слова.
А вот воздух действительно был восхитительный – среднерусский, лесной, терпкий и сладкий одновременно, бодрящий и убаюкивающий в зависимости от интенсивности дыхания. Пахло слежавшейся хвоей, смолой, дубовой и березовой листвой – точно ее связали в веники к банному дню – молоденькой травой, далеким дождем, дымком от костров, порохом из ружей и чем-то глубоко октябрьским, что я не мог опознать.
Время от времени за деревьями попадались шалаши – или даже домики, в кронах. Грубая лесенка, несколько досок, лист оргалита – вот и вся наука.
– Строим, чего ж, – кивал Лёха. – Ночевать-то где-то надо, не все ж у костра валяться. А если дождь?
– И что же, – спрашивал я, – у вас у каждого по шалашу?
– Зачем? – удивлялся Лёха. – Шалаши общие – набрел и ночуй, сколько влезет. Увидел, что прохудилось – так подлатай, не поленись, доброе дело сделаешь.
Я кивал и отмахивался от комаров.
– Даже карту пробовали вести, – продолжал Лёха, – шалашей-то. Но склоки пошли – тут самострой, тут развалился, вычеркивать надо. Не картографа же заводить!
Он обернулся и усмехнулся – картографа, вот еще!
– И шалаши – еще ладно, – продолжил Лёха, насмеявшись вдоволь над картографом. – Даже землянки – дело житейское, а вот…
– Землянки? – перебил я его. – Вы и землянки роете?
– А то как же? – удивился Лёха.
Он завертел головой и показал в сторону.
– А во-он там вот одна, например.
Я пригляделся и увидел какой-то холмик между деревьями. Из холмика выглядывал черенок трубы с конусообразным колпаком – из-под колпака тянулся дымок.
– Но землянки – штука опасная, – предупредил Лёха. – С ними шутить не стоит.
– Почему это?
– Да как вам сказать… – замялся Лёха. – Залезет такой вот Лёха… Ну вот я, например! Залезет в землянку, обживется в ней… И так ему там становится тепло и уютно… Самолетиков там разных наклепает, моделек, под потолком развесит на ниточках… Рисунками стены заклеит… И так ему в этой землянке хорошо, что он из нее уже и вылезать не хочет. Выберется раз в неделю за картошечкой, костерок там попалить – а все остальное время в землянке сидит. Ну и дичает понемногу. За картошкой не следит, со всеми у костров не поет, рыбу не ловит – отшельник, получается.
Лёха обернулся, посмотрел многозначительно.
– Я и сам, – он ткнул себя пальцем в грудь, – чуть не втянулся. Три месяца в земляночке жил… Самолетики собирал…
Взгляд его затуманился, и разом увидел я в этом взгляде и уютную, крошечную комнатку землянки, со столиком, табуретом и матрасом, положенным на сухие ветви. Увидел печку-чугунку, книжную полку, гнутую настольную лампу, самолетики, покачивающиеся на ниточках – ТУ-шки, ИЛ-ки, ЯКи и МИГи – и отбрасывающие по сторонам причудливые тени. Услышал, как трещит в печке хворост, как шелестят страницы, как ночами гудит глухо, поет свою извечную песню, шепчет об утробных чудесах земля. Увидел-услышал – и даже сам захотел обзавестись чем-нибудь подобным, чтоб хотя бы время от времени там отсиживаться.
Лёха встряхнул головой и взгляд его перестал туманиться.
– Так вот отшельники эти … – проговорил он вполголоса, сделав страшное лицо. – Живут так, живут – год-два… И в спячку впадают. И потом их уже не добудишься – спят и спят, бормочут что-то, улыбаются. Ни еды, ни воды не нужно – годами спят. Проснутся, выйдут к ближайшему костру, послушают новости, брякнут какую-нибудь бессмыслицу – и обратно спать.
Я поежился.
– Вот-вот.
– Так вот землянки еще на карту можно нанести, – продолжил Лёха. – А шалаши – сложно. А уж дупла так и вовсе…
– Дупла? – удивился я.
– А то! – Лёха обернулся. – Дупло – это ж великая вещь! Птицы-то, – от постучал себя указательным пальцем по козырьку, – не зря по дуплам селятся.
Я задумался.
– Оно, конечно, не в каждое дупло поместиться можно, да, – заговорил Леха, раздвигая ветви стискивающего тропинку кустарника и придерживая их, чтобы не хлестанули меня по лицу, – но уж если найдешь подходящее, то никакая землянка не нужна.
Он споткнулся о корень и выругался вполголоса.
– Прошу прощения, – крякнул он. – А вы вот сами представьте. Нутро старого дерева, лампочки светодиодные, малюсенькие… Внизу половички какие-нибудь накиданы, чтоб сидеть мягче. Стул-то не впихнешь, табуретку разве что – а зачем, если и так неплохо? Над дуплом, повыше, полочка с книгами, самолетики опять же на ниточках… И к полочке – лесенка. Залез, взял книжку и сидишь себе – в лесу дождь барабанит, гром там гремит какой-нибудь, а ты сидишь себе ноги кренделем и книжку читаешь. Хорошо!
Он обернулся ко мне и сверкнул глазами – и в его глазах я увидел все, что он описывал: и тихое, темное нутро дерева, сухое и теплое, и лампочки наподобие гирляндных, протянутые снизу вверх, и отблески молний в овале дупла.
– А по дуплам не отшельничают? – спросил я.
– Еще как, – вздохнул Лёха. – Но потом все равно землянку роют.
И пояснил:
– В дупле долго не просидишь – по-турецки-то. Ноги затекают. Залипнешь, а потом разогнуться не можешь – приходится на помощь звать, чтобы вытаскивали. А если дождь? Попробуй еще дозовись.
Я кивнул – резонно. Юнга вон сидит, бывало, на плоту, скрутив ноги, сидит-сидит да и засыпает. А потом проснется и давай стонать – ноги не разгибаются. Приходится какое-то время ходить на руках.
Постепенно – я заметил – лес начал редеть. Стали попадаться звонкие ручейки, несущие слева направо прошлогоднюю листву. А потом зашумело вдалеке – и шумело все громче, пока деревья не расступились и не выпустили нас к самой настоящей реке.
То есть выпустили они нас к широкому песчаному пляжу, который уже спускался к реке.
– А что за река? – спросил я вовсе не громко, но Лёха обернулся и зашикал на меня, приложил палец к губам.
Я изобразил закрывание рта на засов, щеколду и амбарный замок, затем для верности изобразил выкидывание ключа и его дубликата через плечо. Лёха кивнул и показал пальцем на согнувшуюся у самой воды иву.
Под ивой я увидел рыбака – тоже Лёху. Рыбак сидел на складной табуреточке и, кажется, дремал с удочкой в руках. В нескольких метрах от него в реке пританцовывал нетерпеливо поплавок.
Тут и там вода закручивалась вдруг неглубокими воронками – точно приминалась под весом невидимых шариков – но потом разглаживалась и текла слева направо уверенно и спокойно, с осознанием собственного достоинства.
Противоположный берег был – в противовес тому, на который вышли мы – высоким и обрывистым, точно ножом срезанным. Он нависал над рекой изрешеченный ласточкиными норами – и от него к воде свешивались, вылезая из песка, бледные, пушистые корни.
На краю обрыва, увидел я, также сидели Лехи-рыбаки – сидели на приличном расстоянии друг от друга и тоже как будто дремали, предоставив поплавкам гарцевать от воронки к воронке.
– Клюет, – шепнул я восторженно.
Один из поплавков перестал гарцевать – точно ему надоело – и юркнул в воду с негромким и даже смешным «бульк», леску повело в сторону.
Тут же дремавший под ивой Леха вскинул руки, и над рекой взметнулась, разбрасывая брызги, рыбешка. Леха подтянул ее к себе и бросил в стоящее возле табуреточки ведро. Затем он обернулся к нам и прошевелил губами какое-то беззвучное слово.
– Красноперка, – шепотом перевел Лёха-проводник.
– Что за река, мы и сами не знаем, – шепотом рассказал мне он, пока мы шли вдоль берега по направлению к мосту. – А место это, – он обвел рукой пляж, – Тихий вир.
– Тихий вир, – повторил я. – Как красиво.
Лёха горделиво подбоченился.
– А дальше вот, – он махнул рукой, – Дубки.
– Не так красиво, как Тихий вир. Но тоже красиво.
Что на одном берегу, что на другом сидели на равном удалении друг от друга Лёхи-рыбаки – время от времени кто-нибудь из них вскидывал руки, и над рекой взвивалась какая-нибудь там красноперка или какой-нибудь там окунь. Если улов срывался, Лёха-рыбак выругивался – и остальные, издалека, принимались на него шикать.
Серое, затянутое облаками небо отражалось в реке, катался туда-сюда прохладный ветерок, похожий на сырое, собранное в ком полотенце, свистели изредка, ныряя в свои норы, ласточки, мерно рокотала течением вода, и я подумал, что юнга зря отказался от того, чтобы сойти с плота, подумал, что ему этот остров точно бы понравился. Мне даже обидно за него стало.
– Птица клюет червяка, – сообщил Лёха. – И рыба клюет – на червяка.
– А рыбак носом клюет, – закончил я.
– Это другое, – покачал головой Лёха. – Тут червяки не при чем. Тут знаете что?
– Что?
Леха прочистил горло и зашептал таинственно:
– Говорят, что выращивалась когда-то на нашем острове пшеница, а не картошка. Но не обычная пшеница, а сонная. То есть она для всех обычная была, а для птиц – сонная. Поклюет птица сонное пшено – и тут же засыпает. Вот отсюда «клевать носом» и пошло.
Я не смог скрыть свой скепсис – так он и выглядывал, маячил навылом глаз – и Лёха, кажется, обиделся. Замолчал, отвернулся, зашагал быстрее прежнего.
А потом мы добрались до моста – горбатого, высокого, с грубо сколоченными перилами и щелистыми досками, сквозь которые видно воду. Взошли и остановились на середине, навалились локтями на перила – и я понял, что Лёхина обида осталась на берегу.
– Смотрите, красотища какая, – поделился он, стесняясь своего восхищения.
Вид, и правда, открывался впечатляющий. Далеко, к самому горизонту, утекала, лениво извиваясь, река, и слева от нее шумел, напирая на пологие берега, лес, а справа, за обрывом, открывалось ровное, точно лист картона, поле, поросшее травой. По обоим берегам сидели Лёхи с удочками – я насчитал не меньше трех десятков.
Лёхи, подчиняясь закону оптики, уменьшались сообразно удаленности от моста, и самые далекие были похожи на козявок: не будешь знать, что это Лёха – и не поймешь, даже взглядом не зацепишься, решишь, что муравей или блоха.
И у каждого было по панамке, и у каждого было по удочке, и у каждого было по ведерку с табуреточкой – то есть табуреточки были только у тех, кому досталось место на пологом берегу, а те, что обосновались на краю обрыва, сидели просто так, на траве. Сидели и ногами болтали.
Один из Лёх встал со своей табуреточки, размял затекшие ноги, потянулся и протопал до соседа – заговорил с ним о чем-то. Сосед покивал и полез в коробочку со снастями – и потом эти два Лёхи еще долго перебирали снасти, смотрели сквозь них на облака, прикидывали в руке вес.
Мы постояли-постояли, да и двинулись по мосту – а эти Лёхи все возились и переговаривались глубокомысленно.
Мост привел нас на противоположный берег, представляющий из себя ровное, плоское словно ножом срезанное, без единого холма или рощицы поле – страшно широкое, в бледно-зеленой траве.
Край моста втыкался в вытоптанную дорожку, которая, кружась, убегала вдаль по полю.
По этой дорожке мы и зашагали – и скоро шепот реки остался позади и затих. Можно было разговаривать в полный голос, не боясь спугнуть поклев.
– Это вот поле наше, – говорил Лёха, наклоняясь и приглаживая ладонью траву.
– Картофельное?
– Нет, картофельное дальше, а это так… просто поле.
Он обернулся.
– Хотя вы ведь должны знать, конечно, что просто полей не бывает.
Я кивнул – и даже как будто изобразил обиду. Еще бы я не знал, что не бывает «просто полей». Каждое поле – это ой как непросто, это, прямо скажем, сложно, это плоскость смыслов и явлений, физики и метафизики, развернутая, точно скатерть и натянутая между колышками пространства-времени. Выйдите летним вечером в поле, опутайте его, точно паутиной, направлениями своих взглядов, почувствуйте, как плоска и тверда под ногами круглая и мягкая земля, и вам откроется нечто доселе бывшее закрытым, вроде острова в океане.
– Карту дорожек ведете?
Лёха цыкнул и мотнул головой.
– Наше поле – капризное, дорожки каждую ночь перепутываются по-новому.
Я присвистнул, ветер подхватил мой свист и понес его над травой – и долго еще слышно было, как тает, замолкая, вдали, последняя нота.
Ни холмов, ни рощиц, ни – тем более – одиноких деревьев в поле не маячило, но маячили зато разбросанные тут и там чудные какие-то кубические постройки. В высоту они едва достигали человеческого роста и – уж насколько мне позволяло разгуляться зрение, притупленное за столько лет экранами всех мастей – сложены были из кирпича.
– А это что? – спросил я и показал на ближайшее к нам. – Землянки какие-нибудь?
– Это? – переспросил Лёха. – Какие же это землянки, когда это… – он замялся. – Давайте я покажу лучше.
Мы свернули с дорожки и пошли прямо по траве – и очень скоро оказались у постройки, которая, действительно, была не выше наших с Лёхой макушек и действительно была сложена из кирпича.
Окон или дверей я не обнаружил – хотя в два счета обошел постройку кругом.
– Да вы не ищите, – махнул рукой Лёха. – Это ж просто кирпич.
– В каком смысле, – переспросил я, прищурившись, – «просто кирпич»?
Я решил, что он проверяет меня – ведь как не бывает на свете «просто поля», так не бывает и «просто кирпича».
Возьмите любой кирпич в руку, почувствуйте его вес, почувствуйте, что это не просто камень там, смешанный с цементом, а… Впрочем, об этом лучше прочесть в «Цитадели» мсье Антуана.
– В самом что ни на есть прямом смысле, – пожал плечами Лёха и похлопал по кирпичному боку. – Просто сложенные один на другой кирпичи. Вроде стопки, если можно так выразиться. Бери – не хочу.
Он стянул один из верхних кирпичей и подбросил его на ладони.
– А зачем же они вам? – спросил я.
Лёха вернул кирпич на место.
– Да так, по мелочи. Кострище огородить, пол в землянке выложить. Склеенный сапог прижать, – он поднял ногу и хлопнул себя по сапогу, кивнул многозначительно. – А вообще мы бы и без них прожили – да ведь не мы их сюда натаскали.
– А кто же?
Лёха развел руками.
– Всегда они здесь были, еще до сонного пшена.
Я задумался.
– Они, кстати, тоже по ночам перемещаются, – сообщил Лёха. – Вместе с дорожками.
Я покачал головой – вот так дела.
– А, – вскинул палец вверх Лёха. – Мы их еще вот как используем.
Он стал ощупывать ближайшие кирпичи, поддевать их пальцем и заглядывать в образовавшиеся щели – и, наконец, вывернул один из стопки, показал мне.
На внутренней стороне кирпича – продольной – было угольком выведено аккуратное:
«ВСПОМНИ МОЛОДОСТЬ, СТАРИЧОК».
И все, никаких подсказок о том, как это сделать.
– Кто написал? – спросил я.
– А кто-то из наших, – Леха вставил кирпич в стопку, ощупал еще несколько и вытянул следующий.
На следующем было меленько нацарапано:
«Ты инженер, вот тебе задача, решай как хочешь, но чтобы было сделано».
Еще один кирпич спрашивал:
«Ты кто, рэпер или панк?»
– Там в глубине и того больше, – сообщил Лёха. – Только разбирать надо – а ведь лень. Да еще вот кажется мне, что и кирпичи по ночам между собой перемешиваются – одни вглубь уплывают, другие наружу.
Я согласился.
– Ну и под тайники удобно использовать.
Он постучал по одному кирпичу, по другому, вынул, повернул, сунул руку поглубже и вынул следующий, оказавшийся не цельным, а… половинчатым. И пригласил меня заглянуть в образовавшееся отверстие.
Я заглянул и увидел в глубине небольшую, с недостающую половину кирпича, нишу, тускло освещенную крошечной светодиодной лампочкой. В свете лампочки мерцали: стеклянный шарик, несколько редких монет, стопка глянцевых, новеньких совсем, фишек, накрытых битой.
– Говоря начистоту, – прокомментировал Лёха, – любит наш брат… тайники там разные, схроны с ништяками. Картошку копаем – штук пять тайников обнаружится, под стеклом, все как надо.
– Достойное занятие, – прокомментировал я его комментарий.
– Картошку копать?
– И это тоже, конечно. Но я про тайники.
И я вспомнил, что мы с юнгой уже давно собираемся зарыть на каком-нибудь из островов самый настоящий клад – и, желательно, договориться при этом с каким-нибудь скелетом, чтобы он хотя бы несколько лет, пока земля не осядет, послонялся бы на том месте, поотпугивал разных там копателей.
Но скелет – это ладно, можно даже и в профсоюз их, скелетный, обратиться, чтобы направили кого-нибудь поответственнее. А вот найти остров для клада – вот уж действительно задача.
– А если залезть, – прервал мои размышления Лёха, – то уже и картошку нашу видно будет.
Он закупорил тайник с фишками и монетами и, кряхтя, полез на кирпичи.
– Залезайте, – позвал он сверху и протянул мне руку.
Я поблагодарил его и, проигнорировав руку, вмиг вскарабкался наверх – если кто на этом свете и умеет карабкаться по кирпичам, так это капитаны плотов.
Сверху – хотя и стояли мы не особенно-таки высоко – поле выглядело совсем по-особенному, не так, как снизу. Решительно и уверенно разворачивалось оно вширь и вдаль – и вдали рябило какой-то зеленоватой, типично картофельной рябью.
– Час пути, – заверил Лёха. – Глазом не успеете моргнуть.
Мы спустились с кирпичей – и я действительно глазом не успел моргнуть, а мы уже стояли на краю картофельного поля, которое представляло из себя поле в поле, на манер матрешки или флексагона.
– Там в центре, среди грядок, еще шахматная доска на столике, – поделился Лёха, угадав мои мысли. – Получается поле в поле в поле.
– А если на доску положить магнит, – отозвался, поднимаясь с корточек и вытирая пот со лба, еще один Лёха, работающий неподалеку, – получится поле в поле в поле в поле.
И он поднял вверх указательный палец.
– Инженерное образование!
Лёх на картофельном поле поле работало человек двадцать, и все они были одеты в синие рабочие халаты – я вспомнил Остров благородного труда. Одни Лёхи, согнувшись в три погибели, скребли землю тяпками, другие, морщась, собирали в трехлитровые банки колорадских жуков, третьи отдыхали, сидя на табуреточках и потягивая квас.
Поле было широкое, мелко разлинеенное ровными, густо засаженными грядками – попробуй прокорми целый остров. Над грядками висел специфически картофельный дух, от него сразу хотелось не то есть, не то возводить что-нибудь из бревен.
– Такое вот оно, – развел руками Лёха, – поле наше картофельное.
Он наклонился к ближайшей грядке и похлопал ладонью по рыхлой, темно-серой земле.
– Корми-и-илица.
Вдалеке я увидел Лёху-пиромана, бросившего давеча в костер кусок шифера. Он тоскливо ковылял от грядки к грядке с трехлитровой банкой, в которой кроме жуков копошилось несколько слов.
– А жуков куда деваете? – спросил я.
– Колорадских-то? – Леха выпрямился и отряхнул ладони. – Так рыбу на них ловим.
Я кивнул – ясненько.
– А слова?
– А и на слова, бывает, ловим. На слова по заре охотнее клюет.
И мы пошли между грядок – прямо сквозь вихрастые заросли, сквозь пряный картофельный дух, напоминающий облако.
– Жалко, грозы не предвидится, – вздохнул Леха, глядя на небо. – В грозу на картофельном поле самый цимус.
Я запрокинул голову. За картофельным духом перекатывались тяжело, расталкивая друг друга боками, настоящие облака, не картофельные. Понемногу темнело.
– Отчего же? – спросил я.
Леха посмотрел удивленно.
– Вы что? В грозу… в грозу… – от возбуждения он стал запинаться. – Палатку поставишь, влезешь в нее… По палатке ливнем барабанит, молнии сверкают, грохот такой, что мыслей своих не слышишь… А и зачем их слышать, когда земля пенится, под палатку ручейки бегут, дух картофельный искрами идет… Сидишь – как в… Как…
Он не мог подобрать нужное слово.
– Как в первозданном хаосе, – предположил я.
– Не совсем, – качнул головой Лёха. – Нет, не знаю, как объяснить.
Когда мы поравнялись с Лёхой-пироманом, он взмолился:
– Ребятушки, простите вы меня. Больше всего на свете я не люблю колорадских жуков – а мне именно их и вверили. Мне они теперь сниться будут!
И он потряс банкой, в которой закувыркались жирные, похожие на полосатые бусины или пуговицы, жуки. Слов за ними видно не было.
Лёха-проводник посмотрел строго.
– А нехрен было шифер в костер кидать!
– Да я ж по глупости! – повесил голову Лёха-пироман. – Я ж не со зла!
– Я, – подал голос я, – вас прощать не уполномочен, на меня не смотрите.
Глаза у пиромана были грустные.
– И я не уполномочен, – ответил сурово Лёха-проводник. – Простить-то я тебя прощу, а с жуков снимать – собирай подписи.
Лёха-проводник посмотрел на меня и кивнул.
– У нас де-мо-кра-тия! И мы ей гордимся!
И мы пошли дальше, оставив Лёху-пиромана возиться с жуками – и очень скоро картофельное поле закончилось. Последний Лёха помахал нам с табуретки и крикнул с ноткой зависти:
– Пиво будете пить?
– Не без этого! – откликнулся Леха-проводник.
И когда мы отошли от поля на приличное расстояние, пояснил:
– Тем, кто на картошке работает, пить запрещено. А то какая получится работа?
– Резонно.
– Но это они для виду прибедняются, – скривился Лёха, – Сейчас стемнеет, они костер запалят, картошки напекут, да под квасок… А там, глядишь, и небо расчистится – будут сидеть себе и на звезды глядеть. Чем не кайф?
– Кайф, – согласился я.
Темнело прямо-таки стремительно. На поле – обычное, не картофельное – ложились густым слоем сумерки. Показавшаяся впереди стена леса колыхалась, точно призрак, и врастала в небо.
– До темноты дойдем, – заверил Лёха и зевнул в сгиб локтя.
Видно было, что он устал водить меня по острову – но держался молодцом.
Я решил не приставать с расспросами и разговорами и шел молча. Шел и слушал, как поют со всех сторон в траве сверчки. От поля поднимался душистый, терпкий и мятный аромат, смешивался с сумерками, и казалось, что его можно горстями собирать и рассовывать по карманам. Редкие стопки кирпичей теряли свои очертания и таяли.
Сердце у меня замирало от восторга – и если бы не острая боль в запястье, я бы, вероятно, совсем расчувствовался и пустил на волю скупую капитанскую слезу.
А почему у меня болело запястье, я не знал. Наверное, перчатка соскользнула с лапы, и я потянул связки.
Я загреб в ладонь душистого и плотного воздуха, растер им запястье.
Боль прошла.
В лесу мы, действительно, оказались до темноты – на западе как раз гасли последние облака. Я поглядывал на них и ждал – не моргнет ли закат? Так отвык я от солнца за этот день.
И моргнул! Ей-богу моргнул! На секундочку, на мгновение в пелене облаков показалась прореха, похожая на уложенный горизонтально ивовый листок, и в прореху эту успел ударить густой оранжевый свет.
Широким веером лучей свет проехался по полю и озарил все эти колоски-травинки, невидимые совсем паутинки, коготки репейника. Озарил и нас с Лехой – наши усталые лица.
Леха довольно зажмурился.
Свет докатился до леса и выдернул из сумерек первые ряды стволов, переплетающиеся ветви, подрагивающую под ветром листву – выдернул и исчез, точно впитался в лес как впитывается в землю вода.
Это сомкнулась приоткрывшаяся на мгновение прореха.
Тут же лес погас – и снова стал похож в сумерках на черную громаду тучи, зачем-то спустившейся на землю. Но казалось-мечталось, что в глубине его продолжает лететь невесомо веер оранжевых лучей, вырезает из мрака один ряд стволов за другим, оставляет стоять молчаливо ошарашенными…
– Это вам сильно повезло, – сказал Лёха. – Такое у нас – редкость.
В лесу мы, действительно, оказались до темноты – сквозь сумерки, которые встречаются только в поле, мы вплыли в черную тучу и очутились в сумерках, которые встречаются только в лесу.
Я почувствовал себя кротом в земле.
– Поморгайте, чтоб глаза привыкли, – посоветовал Лёха.
Спустя минуту моргания туча стала сама в себе разъезжаться на составные части, превращаться в траву и кусты, в танцующую между ними тропинку, в муравейники и пни, в деревья с дуплами и без них, отделенные друг от друга едва заметными – на тон-два светлее всего остального – лоскутками неба.
В общем-то разглядеть ничего толком было нельзя – упрешься взглядом в пень, а он расплывается чернильным пятном, врастает в стволы и тропинку, тащит за собой окружение – и в то же время все было видно.
– Смотрите краями, – произнес Лёха прекрасную и волшебную фразу, и на душе у меня стало тепло, потому что я и без того уже давно смотрел краями.
Мне вообще вдруг показалось, что я всю жизнь свою смотрю вот так, краями.
Теперь я чувствовал себя как рыба в воде.
– Нормально? – Спросил Лёха. – Фонарик не зажигать?
По голосу его слышно было, что он не хочет зажигать никаких фонариков – чтобы продолжить как можно дольше наслаждаться лесом в сумерках.
– Никаких фонариков, – запротестовал я.
Долго мы пробирались через мутный, клубящийся чернильными пятнами и все же стройный и прекрасный лес – слушали, как скрипят где-то стволы, как шелестит листва, как под нашими ногами щелкают, ломаясь, веточки, как в далеком каком-то дупле очередной Лёха-отшельник болтает кисточкой в банке с водой – готовится красить модельку-самолет.
– А можно в какое-нибудь такое дупло заглянуть? – спросил я.
– Что вы! – замотал головой Лёха. – Во-первых, это неуважительно по отношению к его обитателю – они такого не любят. Во-вторых… – Леха понизил голос и веточка под его ногой хрустнула особенно драматично, – захотите остаться.
Я покачал скептически головой – я на Острове позднего июля не остался, что мне какое-то дупло?
– Зря качаете, – ответил Лёха. – К нам тут заплывал один… Давненько… – Леха зацепился ногой за корень и выругался. – Дождь пошел, вот как дело было. Этот-то по лесу пометался, ну и залез в чье-то дупло, оставленное как будто… – Леха снова зацепился ногой за корень и снова выругался. – Только вот оставлено оно было на время – вернулся через пару дней хозяин, а дупло-то тю-тю, занято. И тот вылезать отказывается.
Теперь я зацепился ногой за корень – но не выругался, а только скрипнул с досады зубами.
– Так вот тот-то, чужак, прочно окопался, – продолжил Леха, – не выкуришь. Прежний жилец вой поднял – беспредел, мол, выручайте, братцы, в слезы прямо. А тот сидит себе и песни поет – и даже отстреливается чем-то, косточками вишневыми плюется, чтоб не лезли.
– И чем закончилось?
Леха обернулся, посмотрел многозначительно.
– Торжеством природы!
– Это как?
– А налетела как-то на остров гроза – и давай деревья валить. Наши все на поле сбежались, даже отшельнички – чтоб не зашибло – а этот в дупле остался, только поет громче.
– И что, убило? – ахнул я.
– Зачем убило? Дерево его упало – а он все равно не вылезает, так, говорит, еще лучше, на его старую квартиру похоже. Мы, как затихло, в лес вернулись, на дерево-то посмотрели, песни его дурацкие послушали, а потом взяли – дерево-то – и донесли до берега, спустили аккуратно на воду. Ну а дальше прибой – вы ж с плота, сами знаете, как это происходит.
Я присвистнул.
– Так и плавает, наверное… – закончил Леха.
Я хотел спросить что-то еще, но вдруг увидел далеко впереди, за темными деревьями, пятно света величиной с пятирублевую монету. Увидел на краями, а ровнехонько, глаза, так сказать, в глаза.
– Пришли, – вздохнул довольно Леха.
По мере нашего приближения пятно увеличивалось, перерезалось стволами на манер решетки, а затем стволы расступились, и мы оказались на поляне, в центре которой горел костер.
Вокруг костра сидели Лехи. Один – с бородкой, крепче и даже как будто выше остальных – играл на гитаре и хрипло пел.
– Неужели так сложно сварить приличный капучино? – и Яна отодвинула чашку в центр стола.
По поверхности кофе бежала мелкая рябь, пузырьки пены собрались у шершавой стенки.
– Не капризничай, – ответила, усмехнувшись, Аня. – Ты слишком многого требуешь от людей.
– Я вообще ничего не требую – но на чашку приличного капучино хотелось бы расчитывать.
Летнюю площадку заливал солнечный свет, но половина столиков пустовала – из-за сильного ветра.
– Слабаки, – фыркнула Яна, оглядываясь на окно, за которым угадывался переполненный зал. – На головах друг у друга готовы сидеть.
Аня откинулась в плетеном кресле и подставила лицо ветру. Ветер отбросил с ее лба волосы, закинул за плечи старательно завитые локоны и умчался вниз по бульвару, выгребая из-под бордюров не убранные после праздника конфетти.
– Если бы меня поставили управлять городом, я бы вообще запретила всем есть в помещениях.
– И в дождь? – усмехнулась Аня, не открывая глаз.
– И в дождь, и в снег, и в град с ураганом, – ответила Яна. – Исключение для детей и старух.
Аня стала что-то тихонько напевать – а затем и выстукивать кончиками пальцев по краю стола.
– Что ты там напеваешь такое?
Аня сделала загадочное лицо. К столику подошел, уворачиваясь от ветра, официант, спросил, не желают ли дамы чего-нибудь еще.
– Спросите сперва, понравилось ли нам то, что вы принесли в прошлый раз, – покачала головой Яна.
– Простите, – кашлянул официант и улыбнулся белоснежной улыбкой. – Все ли вам понравилось?
– Нет! – воскликнула Яна и всплеснула театрально руками. – Нам не понравилось ровным счетом ни-че-го!
Аня подняла руку и сказала тихо:
– Чай был вкусный.
– Чай! – снова всплеснула руками Яна. – Еще бы они испортили чай!
Порыв ветра налетел на летнюю площадку, и официант закачался, точно деревце.
– Простите! – закричал он изо всех сил, чтобы его было слышно сквозь ветер. – Мы тестируем новое меню, и не все идет гладко…
Яна не удостоила его ответа и отвернулась оскорбленно. Аня – ветер закрыл ее лицо волосами – снова стала что-то напевать. Официант постоял немного рядом с ними, перетаптываясь с ноги на ногу, потом еще раз извинился и юркнул за дверь.
Над домами, там, где заканчивался бульвар, вырастала белоснежная облачная громада – казалось, основанием она стояла на земле где-то за городом. Огромная и неподвижная, она напоминала гору – и не верилось, что сквозь нее можно пролететь как сквозь пустоту.
– Ты думала когда-нибудь о связи слов «облако» и «облачение»? – спросила Яна, оживляясь.
– Да, – кивнула Аня. – И не забудь про оболочку и наволочку.
Яна засмеялась – она хорошо знала свою подругу и ждала от нее чего-то в этом роде.
Дверь в зал приоткрылась и из него на площадку вместе с официантом вышел упитанный бариста в коричневом кимоно. Официант указал на Яну с Аней, захлебнулся ветром и скрылся, растирая по щекам слезы, а бариста поправил воротник и подошел к столику.
– Простите, – пробасил он. – Мне сказали, что кофе… плох.
– Нет, молодой человек, – покачала пальцем Аня. – Этот кофе не плох. Этот кофе ужасен. Хуже кофе я в жизни не пила.
Бариста стушевался, потом кивнул на чашку в центре стола.
– Этот?
– Этот, какой же еще.
– Вы позволите? – бариста осторожно, двумя пальцами, прихватил чашку за шершавую ручку.
– Угощайтесь на здоровье.
Бариста поднес чашку к губам, сделал один глоток, другой – и сморщился.
– Действительно, – произнес он. – Дрянь и больше ничего.
– Вот-вот, – развела руками Аня. – Что и требовалось доказать.
Бариста сделал еще один глоток и вернул чашку на стол.
– Я приношу свои извинения и готов вернуть деньги.
– Оставьте ваши деньги при себе, – отмахнулась Яна. – А вот извинения к месту.
Бариста запустил руки в карманы кимоно.
– Нет, простите, я так не могу… Я должен возместить вам… Вот, возьмите.
И он положил на стол смятую купюру – ветер тут же стянул ее и понес по бульвару в сторону облачной гряды.
Аня рассмеялась, Яна снова развела руками – что и требовалось доказать.
– Позвольте, я хотя бы… – и бариста взял чашку.
Втянув голову в плечи – от ветра или от стыда – он пронес чашку через площадку и перевернул над клумбой с дельтамериями.
Ветер подхватил брызги кофе и перекинул через клумбу.
Яна развела руками – что и требовалось доказать.
– Здорово, мужики, – поприветствовал Лёх вокруг костра Лёха-проводник.
– Здорово, здорово… – зашумело в ответ.
Лёха с гитарой перестал играть – но не петь – привстал со своего бревна и протянул нам крепкую ладонь.
– Лучше гор могут быть только горы… – пел он. – На которых еще-е не бывал… На которых никто не бывал.
Он сел на бревно и ударил по струнам.
– Это скалолаз наш, – шепотом пояснил Лёха-проводник, когда мы уселись на свободные места и подставили ладони костру, тоже будто для приветствия. – Альпинист.
Костер весело потрескивал и щелкал языками, в его глубине светились угольки, вверх, к темному кругу неба, сжатому не менее темными кронами, летели зигзагами искорки, с едва различимым звуком таяли в прохладном воздухе.
Из-за того, что небо по-прежнему было затянуто облаками, казалось, что поляна лежит на дне колодца, а колодец накрыт темной крышкой.
– А у вас тут что, – спросил я шепотом, – и скалы есть?
– Не, – замотал головой Лёха. – Скал нету.
И он пояснил, что скалолаз – на тот момент еще будущий – сперва жил как все, на острове, но маялся и томился, а во снах видел горы, тросы, страховочные крючья и мешочки с тальком.
– И вот все ему не в радость, – шептал Лёха. – Картошка не картошка, лес не лес. Даже в дупле сидел месяц или два – любой прикипит, а ему хоть бы хны. Рыбалка не рыбалка, охота не охота… Ну да какая у нас тут охота… В общем, собрался он раз…
Из рассказа выходило, что, намаявшись и натосковавшись, будущий скалолаз собрал вещи, натолкал в рюкзак картошки, запасся пресной водой, соорудил при помощи товарищей пирогу и отправился на поиски какой-нибудь скалы, на которую можно было бы вскарабкаться.
Скалу Лёха нашел спустя день или два пути – и накарабкался всласть. Затем он вернулся – довольный, загоревший, руки в мозолях и ссадинах – пожил месяц-другой спокойно и снова затосковал. Со временем он стал заплывать дальше – и искать новые скалы, или не скалы, а острова со скалами, и там уже жил подолгу, разбивал лагеря, встречался и общался с туземцами и привозил целые кипы историй и песен, которые потом все время до следующего путешествия пел у костра.
За песни и истории о других островах он был полностью освобожден от «картошки» и днем либо спал, либо рисовал новые маршруты для своих путешествий.
Лёха-скалолаз, между тем, отложил гитару – ее заинтересованно разглядывали соседи – и рассказывал какую-то историю.
– Яма, дескать, – говорил он с хрипотцой, размеренно, – прямо посреди дороги. Но яма непростая. Ровная, круглая – ну и глубокая, конечно… А самое главное, что появляется она то на одной улице, то на другой – по ночам. И в нее всякие умники колесами ныряют. Нырь, – Лёха-скалолаз делал страшное лицо. – И кирдык подвеске.
Лёхи вокруг костра шептались – кто озадаченно, кто недоверчиво – и потягивали пиво из стеклянных бутылок.
Тут только я заметил, что все они пьют пиво – и заедают таранкой.
Я даже удивился: «Как это – я, и пива с таранкой не заметил?»
Я даже лоб потрогал тыльной стороной ладони – нет, здоров как бык, честные тридцать шесть и шесть.
Как только я заметил пиво, мне тоже сунули в руку бутылку – прохладную, в капельках испарины, но не ледяную, а в самый раз.
– Таранку будете? – спросил Лёха-проводник. – Сами солим.
– Не откажусь.
Мне вручили таранку, серебрящуюся солью, и я стал уминать ее с пивом – и даже причмокивать мысленно от удовольствия.
– А пиво? – спросил я. – Где берете? Сами, что ли, варите?
– Не, – замотали головами Лёхи. – Пиво мы на картошку меняем. Тут время от времени сухогруз мимо острова ходит, у нас с лоцманом договоренность.
Пиво было вкусное – пшеничное, не горькое, но и не сладкое – и таранка была вкусная. И костер трещал весело, и кроны шелестели загадочно. Лёха-скалолаз пел что-то негромко, на неизвестном мне языке – какой-то, на слух, смеси сербского и китайского, если их после перемешивания пропустить через металлическую воронку и ссыпать в чан с дождевой водой. Я задрал подбородок, допивая первую бутылку, и увидел, что облака над поляной разошлись, и вместо них светятся теперь в черно-синем небе звезды.
Получалось, будто с колодца, в котором лежит наша поляна, сняли крышку.
– Смотрите, – позвал я.
Лёхи все как один – даже скалолаз – запрокинули головы и восхищенно выдохнули. Точнее все выдохнули восхищенно, а Лёха-скалолаз как бы сдержаннее, полувосхищенно – он-то ведь уже много повидал, его удивить не так просто.
– Ковшик, – сказал кто-то. – Медведица малая.
И я сразу вспомнил Остров и кабанов – и подумал, что хорошо бы и юнге сидеть сейчас тут с пивом и таранкой, а не курить свой кальян на плоту.
– Это не малая, – поправил кого-то кто-то другой. – Это средняя.
– Да, точно, – поправился кто-то. – Перепутал.
– Но впивайся в них очами… – продекламировал Лёха-скалолаз. – И увидишь, что вдали… За ближайшими звездами тьмами звезды в ночь ушли.
Он легонько провел пальцами по струнам.
– Вновь вглядись – и тьмы за тьмами утомят твой робкий взгляд… Все звездами, все огнями бездны синие горят.
– Бездны синие горя-ят, – протянули в такт Лёхи.
И потом мы сидели и пили пиво, и смотрели то в костер, то на звезды, и ели таранку, и Лёха-скалолаз рассказывал о своих путешествиях или пел. И я рассказывал – по просьбе слушателей – но не пел.
– А на Острове треснутых чашек были? – спрашивал Лёха-скалолаз.
– Не был, – признавался я.
– А на Острове катан и сюрикенов?
– Как же, – оживлялся я. – Был, был!
И мы принимались обсуждать Остров катан и сюрикенов – а остальные сидели и слушали нас с завистью.
Звучали и просто истории – про остров, про рыбалку, про отшельников и надписи на кирпичах. Рассказали в числе прочего и местную легенду – про мужика в галстуке.
– Обычный мужик, рубашка белая, галстук в полоску, – объясняли мне. – Упитанный такой, розовощекий. Ни дать, ни взять планктон офисный.
Я слушал и вежливо кивал – не забывая при этом чистить таранку и потягивать пиво.
– Да только ни хрена этот мужик не обычный, – продолжали объяснять мне. – То появится в лесу, то исчезнет – и не приплывает ни на чем, а просто так, раз – и в лесу. А потом раз – и нет его.
Я удивлялся – и радовался тому, что со всеми путешествиями и островами удивляться не разучился.
– Помелькает за деревьями, выйдет к костру, поклянчит чего-нибудь… Пьяный, как правило – с корпоратива типа. А сам все смотрит, будто знает что-то. Да хитро так смотрит: один глаз зажмурит, будто соринка попала, зато вторым… в самую душу глядит, до дна.
Лёхи кивали, перебивали друг друга.
– Посидит-посидит так, а потом ковыляет за деревья. И бац – как корова языком. Даже следы обрываются.
Лёха-скалолаз подтверждал авторитетно:
– Слыхал я про этого мужика, да. Даже на других островах про него говорят.
Я пожимал плечами – мало ли на свете чудес? Почему не найти среди них места и мужику с галстуком?
После истории про мужика Лёхи притихли, а затем загомонили с новой силой – и посыпались на меня рассказы как из рога изобилия. А потом Лёха-скалолаз ударил по струнам, и к звездам полетело эхо его хриплого голоса – и запел он так надрывно и сердечно, что даже листва, кажется, стала шелестеть тише, чтобы не мешать.
Я сидел, пил пиво – не забывая о таранке – слушал песни, смотрел на умные и добрые лица Лёх и думал о том, что вот, где-нибудь далеко, бушуют сейчас в океане грозы, сверкают молнии, выворачивают воду наизнанку страшные бури, грохот стоит такой, что перепонки рвутся, а я сижу здесь, на острове, посреди густого среднерусского леса, на поляне у костра, в окружении гостеприимных туземцев, и так тихо вокруг, так спокойно – и пусть бы так было везде!
Мысли мои – и песню Лёхи-скалолаза – прервал звук приближающихся шагов. Потрескивали под чьими-то подошвами сучки, шуршала трава.
Лёхи вскинули заинтересованно лица, те, кому нужно было обернуться, обернулись – кто идет? Не мужик ли с гастуком?
Шаги звучали все ближе, и наконец на поляну вышел из-за деревьев кто-то тощий и лохматый, борода до груди.
– Отшельник, – ткнули меня в бок. – Повезло вам.
Отшельник был одет в выцветшие штаны, на плечах его болталась такая же выцветшая футболка. Длинные, спутанные волосы, торчали в разные стороны, в них, как и в бороде, угадывались веточки с листочками.
– Здорово, отец, – поприветствовал отшельника Лёха-скалолаз – от имени коллектива.
Все закивали – здорово, здорово.
Отшельник молча, не обращая ни на кого внимания, обошел костер и уселся на свободное место, протянул сухие руки к огню.
В запавших его глазах отразился костер – и все мы, с пивом и таранкой.
– Пивком угостите? – попросил отшельник, и голос его прозвучал так, словно два куска коры терли друг о друга.
– Держи, отец, – и Лёха-скалолаз протянул ему свою бутылку.
Отшельник принял бутылку, ткнул горлышко куда-то в бороду и запрокинул голову. Молча, точно зачарованные, все мы наблюдали, как бутылка пустеет.
Допив пиво, отшельник осторожно отставил бутылку в сторону и вытер бороду о рукав футболки. Затем он уселся поудобнее и продолжил смотреть в огонь, а когда я хотел уже шепотом спросить о чем-то Лёху-проводника, произнес своим древесным голосом:
– Держатель Пластинович.
Сказав это, он, кряхтя, поднялся и собрался, по-видимому, уходить. Но затем вдруг сунул руку за пазуху и достал модельку-самолетик с оранжевыми крыльями, бережно опустил на бревно, на котором сидел. После этого он обошел костер и скрылся за деревьями – в той стороне, откуда появился.
– Су двадцать девять, – авторитетно сообщил Лёха-скалолаз, присмотревшись к самолетику.
Самолетик – крошечный, с тоненькими крылышками и лопастями, с колесиками шасси и стекляшкой кабины – светился в отблесках костра.
– Вот так вот, – развел руками Лёха-проводник. – О чем я вам и говорил. Но это вообще-то редкость, вам прямо сильно повезло.
В этот момент за деревьями – с другой стороны, противоположной от той, в которой скрылся отшельник – снова послышались шаги.
– А вот это уже интересно, – протянул Лёха-скалолаз. – Чего это они сегодня?
– А вдруг все-таки мужик? – пробежал вокруг костра по часовой стрелке шепот.
– Да какой мужик, отшельничек это еще один, – встретил его шепот, обегающий костер против часовой.
Шаги становились громче, слышно было даже сопение. Сучья трещали и хрустели под чьими-то ногами так, что слышно было, наверное, из картофельного поля.
– Мужик с галстуком, – зашептались Лёхи оживленно. – Точно мужик.
Но это был не мужик с галстуком.
И не отшельник.
Это был юнга.
Насупившись, с подбитым глазом, он стоял на краю поляны, и с обеих сторон за руки его держали два Лёхи – тоже с подбитыми глазами, по одному подбитому на брата.
– Капитан! – изумленно выдохнул юнга, встретившись со мной взглядом. – А вы что тут делаете?
Я показал бутылку.
– Пиво пью.
И таранку.
– Таранку ем.
– Так это ваш? – ахнули Лёхи с подбитыми глазами.
– Наш, – ответил я не то с вызовом, не то со вздохом.
– Так а чего он буянит тогда?
– А чего он буянит? – спросил я юнгу.
– Капитан… – виновато начал юнга. – Я ж не знал… Вы ушли – и как корова языком. Я ждал-ждал, кальяном обкурился до квадратной головы – ну а потом за вами пошел, вдруг чего стряслось? А тут и стемнело уже, и лес жуткий такой – и мужики какие-то с ружьями шастают.
Юнга оглядел сидящих вокруг костра Лёх, остановился взглядом на самолетике.
– Красивая вещица.
– Одного он вырубил, – пожаловались Лёхи с подбитыми глазами. – И нам по глазу на брата подбил. Насилу мы его скрутили, вчетвертом.
Я представил себе, как юнгу крутят в ночном лесу страшные мужики с ружьями – он же не знает, что это миролюбивые Лёхи – а он отбивается и даже вырубает одного из них. Представил и разозлился.
– Что я, – спросил я юнгу, – дите малое? Я за себя, если что, постоять могу. А ты вон хороших людей измутузил.
– Извините, капитан, – повесил голову на грудь юнга. – Заволновался я.
– Ладно вам, – махнул рукой Лёха-скалолаз. – Недоразумение. Не разобрались, с кем не бывает.
Он посмотрел внимательно на юнгу.
– Буянить не будешь?
Юнга мотнул головой – не буду.
– Отпускайте, братцы.
Лёхи с подбитыми глазами нехотя отпустили юнгу и ворча, трогая кончиками пальцев синяки, отошли от него, сели у костра.
Им тут же вручили по бутылке пива и по таранке.
Юнга потоптался смущенно, а потом подошел и тоже сел у костра – втиснулся между мной и каким-то Лёхой.
– Ну помахали кулаками, подумаешь, – успокоил его Лёха-проводник. – Главное, что замирились.
Юнга посмотрел на него виновато.
– С такими людьми драться… – покачал головой я. – Стыдно должно быть.
Юнга крякнул с досадой – и принялся за протянутую ему таранку.
И потом мы сидели все вместе и пили пиво – и смотрели на звезды, и подбрасывали хворост в костер – а Лёха-скалолаз пел и рассказывал о далеких островах. Юнга слушал его и все более и более проникался духом приключений, и уже сам расспрашивал – о горах, об острове, о встречах и казусах – а затем ткнул меня локтем в бок и прошипел восхищенно:
– Капитан, да это же остров охренительных мужиков.
– Можно и так сказать, – кивнул я.
– А этот, – юнга показал на Лёху-скалолаза, поющего Цоя, – самый охренительный мужик.
Лёха-скалолаз услышал юнгу и хмыкнул скромно.
– За добрые слова, конечно, спасибо, – сказал Лёха-проводник. – А только остров наш называется Остров охоты и рыбалки.
– Нет вопросов, – поднял ладони юнга.
К нам подсели подбитые им Лёхи – выпили, чокнулись, а потом начали брататься с юнгой, смеяться над происшествием. Юнга сперва извинялся как заведенный, но затем обрадовался и стал стискивать новых друзей в объятиях – и горланить на весь лес Цоя, так, что из лесу к костру повалили на пение со всех концов Лёхи, и даже тот, которого вырубили, пришел, потирая скулу. Ему тут же выдали две бутылки – из одной полагалось пить, другую – ледяную, в инее – прикладывать к ушибленному месту.
– Пиво внутри, – сказали ему. – А снаружи бутылка.
И ему объяснили, что произошло недоразумение – и все уже разрулено; если, конечно, есть вообще такое слово.
Очень скоро на поляну набилось какое-то страшное количество Лёх – человек пятьдесят, не меньше. Сидели все абы как – на бревнах, на земле, у самого костра, рискуя подпалить рукав. Многим садиться было некуда – и они стояли, обнявшись за плечи, и распевали кто что, вразнобой, или даже забирались на ближайшие деревья и сидели на ветвях, болтая ногами, проливали пиво на чужие головы.
Даже с картофельного поля прибежал гонец – тот самый пироман.
– Прислали проверить, – объяснил он, – что тут такое творится. Шум стоит, нам слышно.
Его обыскали на предмет шифера – и даже угостили пивом в нарушение правил.
Даже отшельнички сбрелись – и тихо ходили между поющими, смотрели то в огонь, то на звезды.
С поля передали картошки, и теперь она запекалась в золе у костра, а сам костер – поддерживаемый толпой энтузиастов – вытягивал свои языки так высоко, что, казалось, пытался лизнуть звезды.
Пиво лилось рекой, и Лёха-склалолаз пел так, что все боялись – сорвет, сорвет голос.
– Не сор-р-рву! – рычал Лёха-скалолаз и гремел раскатисто: – Группа крови! На р-рукаве!
И все подпевали ему, и шум стоял такой, что слышно, наверное, было с Острова позднего июля, и третье лицо наше там ворочалось беспокойно во сне.
– Среднерусский лес! – орал что есть мочи юнга. – Остров охоты и рыбалки!
Наконец, все устали. Песни звучали тише, многие из Лёх спали тут же, в спальниках, похожие на гигантских куколок. Кто-то собирал бутылки, складывал в огромные плетеные сумки – сухогруз забирает тару, использует повторно – кто-то прощался и уходил в лес, к разбитым ранее лагерям. Отшельнички разбрелись по своим укрытиям, напутствуя присутствующих странными фразами. Лёха-скалолаз пел и играл из последних сил, с закрытыми глазами, привалившись к дереву – и прямо во время игры засыпал и просыпался.
– Оставайтесь, – предложил Лёха-проводник. – Мы вам спальники найдем.
– Нет, спасибо большое, – поблагодарил я его, чувствуя, как качается земля под ногами. – Нам на плот надо, у нас график.
Юнга кивнул и чуть не упал.
– Ну давайте я вас тогда провожу. Чтоб не заблудились.
– Будем вам… благо… благодарны, – искренне сообщил юнга.
И мы засобирались в обратный путь.
– Таранки, таранки возьмите, – засуетились Лёхи вокруг. – В дорожку.
И нам вручили целую охапку таранки – которую мы рассовали, рассыпаясь в благодарностях, по карманам.
– И самолетик! – подал голос Лёха-скалолаз. – Самолетик возьмите.
Он с трудом поднялся, подошел к нам и опустил на мою ладонь крошечный Су-29. Затем мы обменялись со всеми рукопожатиями, пообещали приплыть еще, пригласили всех на Остров позднего июля и вслед за Лёхой-проводником покинули поляну, двинулись вглубь леса.
Юнга шел и цеплялся плечами за деревья.
По мере того, как мы продвигались по лесу – соскальзывая с тропинки в траву и спотыкаясь о корни – небо над нашими головами светлело. Светлело оно – вновь плотно затянутое облаками – медленно, ненавязчиво, как бы с неохотой.
– Светлеет, к… капитан, – докладывал юнга, размахивая руками, чтобы удержать равновесие. – Давненько меня так с пива… не развозило…
Кроны понемногу вырисовывались, точно твердели, обретали четкие очертания. Между ними струились голубовато-серые облака. Но внизу, у корней и травы, все еще было темно – и тропинка расплывалась точно акварельная, и казалось, что ноги вязнут в ней, проваливаются по щиколотку.
Один Лёха-проводник шагал весело и уверенно – и даже что-то насвистывал. По-видимому, на него пиво никакого воздействия не имело.
– Так воздух же! – воскликнул он в ответ на мои мысли. – На таком воздухе трезвеешь в два счета.
Я принюхался, вдохнул поглубже – сыроватый, кора и земля, прохладный предрассветный воздух, такой действительно приводит в чувство.
И я ощутил, что шагаю тверже – и земля под ногами больше не качается.
Скоро лес закончился, и мы оказались в поле – широком, поблескивающим тускло от росы.
– Смотрите, – позвал Лёха. – Дорожки поперемешались к едрени фени.
Я пригляделся и согласился – дорожки, кажется, действительно извивались не так, как вечером. Я рассказал юнге про то, что дорожки здесь меняют направление, и юнга пожал плечами – что удивительного?
А вот при виде кирпичных стопок он присвистнул и почесал задумчиво затылок.
– Так а это что такое? – спросил он. – Я, когда сюда шел, видел – да подходить не стал, времени не было.
Лёха повторил для юнги свой рассказ, у юнги загорелись глаза.
– Капитан, – зашипел он. – Давайте и мы оставим какое-нибудь послание. В назидание будущим поколениям.
Он, по-видимому, тоже почти протрезвел – и стоял почти ровно, градусов на восемьдесят пять.
– Можно, – согласился я. – Только давай ближе к реке, там таких штук – пруд пруди.
И я махнул рукой вдаль.
Юнга пустился в пляс по дорожке – довольный.
Скоро показалось впереди картофельное поле – темное, точно восковыми мелками нарисованное.
– Картошку чую, капитан, – сообщил юнга, дергая ноздрями.
– Так целое же поле картошки, – пожал плечами я.
– Картофельное поле! – закричал восторженно юнга. – Гроза на картофельном поле!
Идущий впереди Лёха обернулся, усмехнулся добродушно.
– Капитан, я хочу остаться на этом острове! – закричал юнга. – Хотя бы до грозы!
– Отставить, – отрезал я. – Мы лучше сюда вернемся как-нибудь. А то неровен час – ты и в землянку полезешь.
– А тут землянки есть? – встрепенулся юнга.
Лёха обернулся, посмотрел испуганно.
– Была одна, – сказал он торопливо. – На той неделе засыпали.
Я кивнул ему – мера решительная, но лучше уж так, чем потом… выкуривать.
Дорожка гнулась причудливо и обегала картофельное поле по широкой дуге – но и с нее слышен был дружный храп дежурных.
А больше на все поле – кроме храпа дежурных и звука наших шагов – ничего слышно не было. Даже ветер молчал.
Мне на какую-то секунду показалось, что я слышу, как светлеет – но это, наверное, только показалось.
Чем ближе мы были к реке, тем сильнее юнга изводился – по поводу кирпичей и посланий.
– Давайте, капитан, – заламывал он руки. – Во-он на тех, – и показывал на едва заметную стопку вдалеке. – Или во-он тех.
– Попадется какая-нибудь поближе к дороге – к ней и пойдем, – отвечал я.
Но кирпичные стопки как будто прятались от нас – и стояли на приличном расстоянии.
Наконец, я и сам – заразившись юнгиным энтузиазмом и чувствуя себя совершенно трезвым – не выдержал и указал на экземпляр метрах в пятиста от нас.
– Лево руля.
– Есть лево руля!
– Идите, – засмеялся Лёха. – А я вас здесь подожду.
Мы с юнгой сошли с дорожки и зашагали по колено в траве. Брюки наши – у кого брюки, а у кого джинсы – тут же стали мокрыми от росы.
– Шикарный остров, капитан, – приговаривал юнга, шагая. – Зря я с вами не пошел.
Я кивал многозначительно – то-то же.
Наконец, мы добрались до кирпичей. Юнга тут же вскарабкался на них, покричал, раскинув руки в стороны, посвистел разбойничьим свистом. Потом спрыгнул и обошел стопку несколько раз.
– Это что же, капитан? – спросил он. – Мы первые будем? Ни одной надписи нет.
Я поднял палец вверх – внимание – а затем вытянул из стопки угловой кирпич. За ним, в полумраке образовавшейся ниши чернело нацарапанное углем:
«ТАМ, ГДЕ ДЕЛАЮТ ПРЕС, КТО-ТО ВМЕСТО БОЛТА ПОСТАВИЛ ЖЕЛЕЗЯКУ ГНУТУЮ»
– Шикарно, капитан! – возликовал юнга.
Он пошатал один кирпич, другой, вынул его, потом вынул следующий, потом засунул руку чуть ли не по локоть и осторожно вытащил еще один, положил на траву. Затем смахнул из-за уха карандаш и посмотрел на меня.
– Что писать?
Я пожал плечами.
– Что хочешь.
Юнга долго грыз карандаш, а затем сунул руку в дыру и что-то накарябал. Я заглянул в темный, исписанный по стенкам тоннель, нашел юнгино послание, но разобрать его не смог.
– А вот пусть будет секрет, – расплылся в улыбке юнга. – Я специально так писал, чтобы никому прочесть не удалось.
Затем он протянул карандаш мне.
– Пишете?
Я взял карандаш, сунул руку в холодное кирпичное нутро и написал наощупь:
«снилась игра».
– Игра? – спросил недоуменно юнга, приглядевшись. – Что за игра?
– Настольная, – поделился я. – Даже застольная, я бы сказал. Но без жлобства.
Мы вернули кирпичи на место, а потом, пока возвращались к скучающему на дорожке Лёхе, я рассказывал юнге суть увиденной во сне игры.
– Супер! – восклицал юнга. – Бомба, капитан! Я бы сыграл!
А потом опять принимался нахваливать остров.
Когда добрались до реки и вышли на мостик, произошло то, чего я ждал. Юнга увидел рыбаков, рассевшихся по первой зорьке, и полез прямо через перила.
– Куда? – ахнул я и потянул его за тельняшку назад.
– Пустите, капитан! – отбрыкивался юнга. – Я остаюсь! Я буду здесь жить! Пиво, таранка, рыбалка и странные кирпичные штуки – вот о чем я мечтал!
– Отставить брыкаться! – хрипел я и тянул юнгу на мост. – Помогайте, что вы смеетесь как Тихон над управляющей компанией!
Это я крикнул задыхающемуся от смеха Лёхе. Лёха вытер слезы и бросился мне помогать – насилу мы затащили юнгу обратно и поволокли, брыкающегося и хнычущего, к берегу.
По берегу, по песку, извиняясь жестами перед рыбаками, мы тащили юнгу уже смирившимся – он позволял себя тащить, сознавая, видимо, что остаться не получится, но все же делал страдальческое лицо и бормотал какие-то стихи.
Как только добрались до леса, ему похорошело.
– Все, я сам пойду. Спасибо.
Мы с Лёхой отпустили его.
– Только отряхнусь.
И юнга долго отряхивался и чистился, и тянул ногтями занозы из локтя – насобирал, извиваясь на мосту. Наконец, он закончил, обернулся, посмотрел влажными глазами туда, где светилась еще за деревьями река, плескала негромко по ивовым ветвям, а потом выдохнул и кивнул мне.
– Готов.
И дальше мы шли без приключений.
Но незадолго до того, как лес закончился – теперь уже совсем – юнга не выдержал и, помявшись, позвал меня.
– Капитан.
– Я.
– Давайте хоть клад закопаем?
Я задумался – клады я всегда считал своей слабостью.
– Клад, пожалуй, можно.
Я посмотрел на Лёху.
– Можно же?
Лёха развел руками.
– Сколько угодно.
Он подумал и стянул с плеча рюкзак.
– Я вам даже коробку предложу, а то у вас же, наверное, нету с собой?
Мы покачали головами – нету.
И Лёха достал из рюкзака круглую жестяную коробку – от печенья. Коробка была красная, и на крышке ее были нарисованы прогуливающиеся между праздничных витрин горожане.
– Только крошки вытряхну…
Лёха со звонким хлопком открыл коробку, перевернул, и на траву посыпались крошки от печенья. Лёха для верности дунул в коробку – и вручил ее мне.
– Чем копать будем? – спросил я.
– А вот этой бандурой! – и юнга поднял с земли крепкую, толстую ветку.
Мы выбрали место и с горем пополам выкопали бандурой приличную ямку – даже Лёха помогал из гостеприимства. Затем мы с юнгой вывернули карманы, подискутировали и напрятали в коробку… Впрочем, не скажу, что именно мы напрятали в коробку, скажу лишь, что среди прочего в коробке остались юнгины часы, которые он с лицом, выражающим противоречивые чувства, снял с запястья.
– Будем плавать, капитан, – сказал он. – Где-нибудь за тридевять земель. А часы тут будут тикать, представьте. Под землей, в коробке, среди прочих ценностей, в тишине и темноте – тик-так, тик-так.
Лёха присвистнул – отличная идея.
– И письмо давайте самим себе напишем, – предложил юнга.
– Мысль, – согласился я.
Лёха снова присвистнул – и снова стянул с плеча рюкзак, достал из него тетрадь и ручку.
– Пишите на здоровье.
И мы с юнгой, устроив листок из тетради на коробке, написали самим себе письмо.
– Давайте и вы тоже, – предложил я Лёхе. – С нами.
– А давайте.
Лёха подошел, сел на корточки и приписал к нашему письму персональный постскриптум, начинающийся со слов «Здоров, бандит».
Затем мы спрятали письмо в коробку, закрыли поплотнее крышку, уложили коробку в ямку и засыпали землей, потоптались сверху, чтобы было тверже.
– Веток надо накидать, – посоветовал Лёха.
Он прошелся по округе и набросал на вытоптанную землю веток в листьях. Юнга, пока он ходил, лежал на земле, прижавшись к ней ухом – пытался различить тиканье.
– Нет, не слышно, – резюмировал он, поднявшись, и глаза его загорелись. – Круто!
Я согласился – круто, когда ты чего-то не слышишь и не видишь, но знаешь, что оно есть и живет своей жизнью, пусть даже механически-шестереночной.
Мы постояли немного над кладом, а затем продолжили путь. И шли уже молча, погруженные в свои мысли.
Я погрузился в свои мысли так глубоко, что у меня заболели уши – и я даже не сразу услышал шум приближающегося океана и стук плота о берег.
Когда за деревьями впереди замаячили просветы, начал накрапывать редкий прохладный дождик. Покидать Остров охоты и рыбалки стало еще грустнее.
Под мелким и редким дождиком – не доставляющим никакого дискомфорта – мы вышли на берег. Под дождиком обнялись по очереди с Лёхой, потрясли его руку. Под дождиком обменялись приглашениями и обещаниями вернуться. Под дождиком влезли на плот, оттолкнулись шестом – юнга отталкивался, а я стоял с важным видом – и стали удаляться от милого острова.
Мы удалялись и удалялись, удалялись и удалялись, и остров отодвигался от нас, уменьшаясь в размерах – а Лёха все стоял на берегу и махал рукой.
Потом он поправил на плече ружье – это уже мы видели в бинокль и подзорную трубу – развернулся и исчез за деревьями.
А дождик все накрапывал и накрапывал – стукался еле слышно о бревна плота, покалывал шею над воротником. Вскоре остров уменьшился до размеров горошины и пропал из виду – а дождик продолжал накрапывать.
Вечером, когда сидели у костра – разведенного на плоту – и жевали таранку, запивая ее квасом, юнга вспомнил что-то и охнул.
– Не рассказал ведь! – хлопнул он себя ладонью по лбу. – Я пока вас ждал, у берега, знаете что видел?
– Что же?
– Птичку видел! Неизвестную науке! Смотрю – светится что-то за деревьями, с ветки на ветку перелетает. И щебет такой – хоть за сердце держись! Присмотрелся в бинокль – а это птичка! Вся будто прозрачная, красная такая, а в глубине – огонек горит!
Я присвистнул, заглянул юнге в глаза и увидел в них, как порхает от дерева к дереву чудесная птичка, похожая на звездочку, поет, нарушая своим пением шершавую лесную тишину, бросает алые отблески на кору и листья.
– Это, – пояснил я, – тебе сильно повезло.
И рассказал ему про рубиновку.