Всем утра доброго, дня отменного, вечера уютного, ночи покойной, ave, salute или как вам угодно!
Не напрасно я уже с осени прошлого года стал противиться неумолимому движенью времени к роковым ноябрю и декабрю 25-го... Как бы это передать - отчего? Всё идет - как идет. АС в Михайловском - влюбляется, сочиняет, предпринимает наивные немного, полудетские какие-то даже попытки вырваться "наружу" - в Москву, столицу, или даже за пределы Империи... неважно куда, лишь бы на свободу! Империя живет в счастливом полусне - у неё относительно нестарый ещё Государь, вершитель судеб Европы, под его вяловатой дланью - призванный охранять покой европейских монархий Священный Союз, им же и созданный... Где-то на юге - всё идёт освоение Кавказа, война негромкая, но кровавая, процесс "замирения горцев" - "дело тонкое", как и всё, связанное с Востоком... Высший чиновный свет благоденствует и славословит Императора, та самая "стабильность", при которой кажется, что "всё как будто на века". И писать-то про такое уютно и способно! А тут... Вот, что прикажете делать с многотомными делами Следственной комиссии (вернее - так: Комиссии для изысканий о злоумышленных обществах)? Невозможно же растягивать наш помесячник на 4-5 частей? Это был бы полный моветон... Помянем - как сможем, ибо не помянуть происходящее за толстыми крепостными стенами невозможно. Главное, впрочем, тут иное - следствие идет на полных парах, аресты производятся и в январе, и в феврале, и будут продолжаться ещё изрядно и далее... Да чего там: всплывают таакиеее имена! Ермолов. Сперанский. Мордвинов. Киселев. "Во вверенной мне крепости не осталось для посаждения ни одного свободного места или арестантского покоя, и занят даже один, в который должен поступить по выздоровлению из госпиталя арестант" - докладывает комендант Петропавловской крепости Сукин. К следствию привлекаются без малого шесть сотен подозреваемых. Если попробовать сравнить это число с "заговором военных" сто лет спустя - детский плач на солнечной поляночке под порханье бабочек. Паранойя Иосифа Виссарионовича и испуг молодого Императора, имея общие корни, конечно, несопоставимы. Тем более, что понять второго, разумеется, возможно. Вчера ты киваешь своему доброму знакомцу - дельному боевому офицеру - на балу, а сегодня узнаешь, что он замышлял тебя... и всю твою семью...
Крайне любопытны фигуры подследственных в описании секретаря Следственной комиссии А.Д.Боровкова - человека, кстати, вовсе не дурного, не "ястреба" по отношению к преступникам, даже искренне пытавшегося помочь некоторым из них - Лунину, например.
- Трубецкой. Надменный, тщеславный, малодушный, желавший действовать, но по робости и нерешительности ужасавшийся собственных предначертаний — вот Трубецкой. В шумных собраниях пред начатием мятежа в С.Петербурге он большею частию молчал и удалялся, однако единогласно избран диктатором, по-видимому для того, чтобы в главе восстания блистал княжеский титул знаменитого рода. Тщетно ожидали его соумышленники, собравшиеся на Петровскую площадь: отважный диктатор, бледный, растерянный, просидел в Главном штабе его величества, не решившись высунуть носу. Он сам себя признал виновником восстания и несчастной участи тех, кого вовлек в преступление своими поощрениями, прибавляя хвастливо, что если бы раз вошел в толпу мятежников, то мог бы сделаться истинным исчадием ада, каким-нибудь Робеспьером или Маратом. Судя по его характеру — сомнительно!
- Пестель. ... Сущий Робеспьер: умный, хитрый, просвещенный, жестокий, настойчивый, предприимчивый. Он беспрерывно и ревностно действовал в видах общества; он управлял самовластно не только южною думою, но имел решительное влияние и на северную. Он безусловно господствовал над своими членами, обворожал их обширными, разносторонними познаниями и увлекал силою слова к преступным его намерениям. Равнодушно по пальцам считал он число жертв императорского дома, обрекаемых им на умерщвление. Для произведения этого злодейства предполагал найти людей вне общества, которое после удачи, приобретя верховную власть, казнило бы их как неистовых злодеев и тем очистило бы себя в глазах света. Замысловатее не придумал бы и сам Макиавель! Если бы он успел достигнуть своей цели, то по всей вероятности не усомнился бы пожертвовать соумышленниками, которые могли бы затемнять его. Пестель сочинил «Русскую правду» в республиканском духе.
Кстати, именно в феврале сыскана и предоставлена к Комитет рукопись "Русской правды". Ведший себя на следствии дерзко и всячески увертываясь от дачи показаний на себя, Пестель по факту прижат к стене: написанный им программный документ настолько жёсток и безапелляционен в откровенности своей, что отвертеться Павлу Ивановичу теперь точно не получится.
- Якубович. Красноречивый болтун, исполненный более хвастовства, нежели храбрости. Он членом общества не был, но цель знал вполне и пред мятежом участвовал в собраниях, говорил всегда с жаром в духе злоумышленников и воспламенял колеблющихся. Когда Рылеев приглашал Якубовича вступить в общество, он отвечал: «Я не люблю никаких тайных обществ; по мнению моему, один решительный человек лучше всех карбонаров и масонов. Я знаю с кем говорю и потому не буду опасаться. Я жестоко оскорблен царем! Вот приказ по гвардии о переводе меня в армию! Восемь лет ношу его при себе на груди; восемь лет жажду мщения!» Потом, сорвав со лба своего перевязку так, что показалась кровь, продолжал: «Рану можно было залечить и на Кавказе, но я не захотел и решил, хотя с гнилым черепом, добраться до оскорбителя. Наконец я здесь и уверен, что ему не ускользнуть от меня; тогда пользуйтесь случаем, делайте, что хотите, дурачьтесь досыта!» На совещании у Рылеева пред самым мятежом вскричал: «Для успеха надобно убить Николая, но я за это не берусь: из мщения я жаждал покуситься на жизнь Александра и умел бы исполнить, но хладнокровным убийцей быть не могу!» Поведение Якубовича 14-го декабря было двусмысленно: он был несколько времени на площади с мятежниками, потом на бульваре, где находился государь император, потом возвратился к ним парламентером от имени его величества
- Гавриил Батеньков. Гордый, высокомерный, скрытный, с ясным и дельным умом, обработанным положительными науками. Он пользовался благосклонностию графа Сперанского, который обратил на него внимание, быв в Сибири генерал-губернатором, и поставил его правителем для Сибирского комитета, учрежденного в С.Петербурге. Гордость увлекла Батенкова в преступное общество: он жаждал сделаться лицом историческим, мечтал при перевороте играть важную роль и даже управлять государством, но видов своих никому не проявлял, запрятав их в тайнике своей головы. Искусно подстрекал он к восстанию; по получении известия о кончине императора, он провозглашал: «Постыдно этот день пропустить, не дав заметить, что и в России желают свободы!» В предварительных толках о мятеже он продолжал воспламенять ревность крамольников, давал им дельные советы и планы в их духе, но делом нисколько не участвовал; ни в полках, ни на площади не являлся: напротив, во время самого мятежа присягнул императору Николаю.
- Барон Штейнгель. Просвещенный, умный, дельный, кроткий и честный. Несчастные обстоятельства и стесненное положение втолкнули его в общество: бывши отличным директором канцелярии московского военного генерал-губернатора, он подвергся наветам государю в противозаконном стяжании, был лишен службы и погружен с семейством в крайнюю нужду вопреки предположению о его богатстве. При перевороте Штенгель думал снова стать на ноги, ибо чувствовал, что во всяком образе правления он с достоинством мог бы исполнять почетную должность. В мятеже он не участвовал, да и не желал, чтобы начали; но когда соумышленники отправились на площадь, он пошел в свою комнату писать порученные ему манифест к народу и приказ к войскам.
Однако, следствие февралем лишь только продолжается, мы покинем Петербург и перенесемся в Москву, куда в первых числах месяца прибывает траурный кортеж с телом покойного Александра Павловича... или что там (или - кто?) вместо него... Александр Булгаков оставил нам столь детальное описание происходящего в Белокаменной, что мне придется изложить его крайне избирательно и компилятивно, дабы не впасть в соблазн сделаться буквальным копиистом.
- ... Ну, сударь мой, вчера были мы с женою, по протекции шталмейстера Юшкова, в экзерциргаузе, где видели, как запрягали к печальной колеснице лошадей и как возили ее по огромной сей зале. Не могу скрыть от тебя, что Юсупов осрамился. Говорят, что колесница эта стоит 1500 рублей. Да здешнее дворянство охотно сто тысяч пожертвовало бы на это употребление своих денег. Ужели Юсупов так скуп на казенные? Прискорбная скаредность! Мишурные украшения теперь уже почернели. Все это очень бедно; вверху, вместо страусовых перьев, какие-то букеты из желтого пуху. Наши дамы охотно пожертвовали бы всеми своими белыми перьями. На черных попонах, чем бы вышить гербы императорские золотом, нашиты бляхи из позолоченного картона. Не знаю, как покажется всем, но нас это не восхитило нимало. Говорят, что в Курске колесница пылала златом и парчами, а стоила только 16 000 рублей; стыдно, что губернский город перещеголял столицу. Экий этот Юсупов кащей. В подобных случаях нечего жалеть денег; да сверх того, золото и серебро остаются и цены своей не теряют. Желаю, чтобы другим показалось иначе, нежели мне. Я слышу, что в Экспедиции говорят (уж не от стыда ли?), что каретник Алексей Евдокимов жертвует колесницу сию из усердия; но что же это за жертва в 1500 рублей, и идет ли казне – принять подобное пожертвование? Увидим, что скажут те, кои умнее меня. Но в церемониале колесница названа великолепною... Гроб весит 70 пудов; 14 человек, кои стоят на колеснице, тоже пудов 70, вот 140, да колесница столько же; мудрено восьми лошадям тащить это на пространстве пяти верст, да еще и на гору, к лобному месту; на колесах же тяжелее. Отчего не на полозьях, также не знаю я... Поутру было 18 градусов холода, почему и приходил сказывать квартальный, что, вместо назначенного часу шестого, собираться в десять. Я мог поспать два часа лишних, что совсем не худо. Теперь только 11 градусов, и это порядочно... Не доходя до Калужских ворот, процессия стала, и мы стояли более часу гораздо. Я узнал после, что была большая перебранка у Орлова-Денисова с Юсуповым. Как поставили тело на новую колесницу здешнюю, то вышло множество недостатков. Первое – была она не на рессорах, Орлов жаловался, что тело растрясет; думали наскоро пособить тюфяком. Второе – как тело поставили, то Соломка и Илья заметили, что на первом ухабе гроб может свалиться. «Да как же вы везли, – спросил князь Юсупов, – до сих пор?» – «Да у нас там 12 винтов, кои держали гроб». Надобно все это отвинчивать от старой и приделывать к новой колеснице, отчего была великая остановка и много перебранок, так что Орлов чуть не велел поставить гроб опять на старую колесницу... От Калужских ворот вдоль по Пятницкой улице все пошло уже гораздо порядочнее. Я не могу тебе описать, как прелестна была картина, ибо видел только происходящее около меня, но знаю то, что время было прекраснейшее, при летнем солнце шесть градусов мороза... Что же было, когда показывалась колесница с телом? Говорят, что тишина эта была прерываема только слезами, рыданиями: все одною рукой крестились, а другой отирали слезы... Представь себе этот Кремль, сияющий от золотых верхов; пушки палят, все стены, крыши унизаны людьми, кои издали казались мухами, и это бесчисленное множество людей было как бы окаменелое. Нельзя описать тишину, которая царствовала всюду. Тело послезавтра отправляется тем же порядком из собора к Тверской заставе в Петербург... В городе, как можно было предвидеть, все благополучно, ибо у всех на сердце одно: грусть, уныние! Мерзкие бездельники, распространявшие разные вздорные слухи, теперь в дураках. Есть прекрасное слово графа Петра Александровича Толстого, очень мне понравилось. Княгиня Татьяна Васильевна спрашивает у него: «Ну что же, как все было?» – «Превосходно, княгиня! Превосходно, и знаете ли, кто следил за порядком? Само тело императора Александра!»
Пока Москва прощается с покойным, теми же числами михайловский затворник АС по сути излагает Дельвигу свою нынешнюю "платформу", в которой отчетливо сквозит одно - желание оправдаться перед новым Государем и обрести, наконец, желанную свободу. Замечательное письмо, тоже - своего рода - программное и явно рассчитанное на чьи-то сторонние глаза и уши.
- Насилу ты мне написал и то без толку, душа моя. Вообрази, что я в глуши ровно ничего но знаю, переписка моя отовсюду прекратилась, а ты пишешь мне, как будто вчера мы целый день были вместе и наговорились досыта. Конечно, я ни в чем не замешан, и если правительству досуг подумать обо мне, то оно в том легко удостоверится. Но просить мне как-то совестно, особенно ныне; образ мыслей моих известен. Гонимый шесть лет сряду, замаранный по службе выключкою, сосланный в глухую деревню за две строчки перехваченного письма, я, конечно, не мог доброжелательствовать покойному царю, хотя и отдавал полную справедливость истинным его достоинствам, но никогда я не проповедовал ни возмущений, ни революции — напротив. Класс писателей, как заметил Alfieri, более склонен к умозрению, нежели к деятельности, и если 14 декабря доказало у нас иное, то на то есть особая причина. Как бы то ни было, я желал бы вполне и искренно помириться с правительством, и, конечно, это ни от кого, кроме его, не зависит. В этом желании более благоразумия, нежели гордости с моей стороны. С нетерпением ожидаю решения участи несчастных и обнародование заговора. Твердо надеюсь на великодушие молодого нашего царя. Не будем ни суеверны, ни односторонни — как французские трагики: но взглянем на трагедию взглядом Шекспира
Прекрасно, да, казалось бы - шансов на полное оправдание у раскаявшегося в ошибках юности АС достаточно, но... Не всё так просто. Сейчас мы набросаем небольшую картину февральских мнений о Пушкине от самых разных персонажей - и сможем убедиться: политическое реноме у него на сей месяц - откровенно "так себе"!
Начнем с Великого князя Константина. Заинтересовавшись вдруг в письме своем от 16 февраля к только что произведенному в шталмейстеры Ф.П.Опочинину однокашником поэта по Лицею Гурьевым (да-да, тем самым, что имел не вполне пристойные наклонности и был за то отчислен), Константин Павлович дает следующую характеристику: "Он товарищ известным писакам Пушкину и Кюхельбекеру". Великий князь, допустим, тот ещё ценитель муз и философ, но он - Великий князь, и его мнение стоит многого!.. И компанию-то Пушкину какую подобрал - лучше не сыскать! Арестованный штатский штафирка, борзописец, бунтовщик, фрачник, всё 14-е декабря носившийся с пистолетом по Петровской площади и всячески смущавший солдат...
А вот это уже нечто, гораздо более существенное!.. Февралем начальнику Особенной канцелярии Максиму Яковлевичу фон Фоку поступает донесение от своего же чиновника и помещика Порховского уезда (и поэта, кстати) С.И.Висковатова:
- Прибывшие на сих днях из Псковской губернии достойные вероятия особы удостоверяют, что известный по вольнодумным, вредным и развратным стихотворениям титулярный советник Александр Пушкин, по высочайшему в бозе почившего императора Александра Павловича повелению определенный к надзору местного начальства в имении матери его, состоящем Псковской губернии в Апоческом уезде, и ныне при буйном и развратном поведении открыто проповедует безбожие и неповиновение властям и, по получении горестнейшего для всей России известия о кончине государя императора Александра Павловича, он, Пушкин, изрыгнул следующие адские слова: „Наконец не стало Тирана, да и оставший род его не долго в живых останется!!“. Мысли и дух Пушкина бессмертны: его не станет в сем мире, но дух, им поселенный, навсегда останется, и последствия мыслей его непременно поздно или рано произведут желаемое действие»
Столь чудовищное измышление, каким бы абсурдным оно ни казалось, ложится в копилочку Максима Яковлевича - время, знаете ли, такое... Самого же Висковатова карма настигнет уже скоро. В созданном чуть позже на основе Особенной канцелярии III Отделении места ему в штате не найдется, он станет лишь агентом его - за денежное вознаграждение, понятно. К 1831 году финансовое состояние его дойдет до такой степени крайности, что Висковатов принужден будет обращаться за помощью, уверяя, что на старости лет (ему к тому времени будет 45 лет) "должен просить милостыню во имя Христа Спасителя". В том же году он выйдет из дому и попросту... исчезнет... бесследно. Судьба...
И ещё... Имя Пушкина нередко всплывает в показаниях подследственных по известным событиям декабря 1825-го. Например, таким образом: "... Зная же, что я охотно занимаюсь книгами и поэзией... советовали мне бросить романы, как не заслуживающие потери времени, предлагая читать хороших писателей — трагедии — стихи соч. Пушкина и других — постепенно разгорячавших пылкое воображение".
Так что - какие далеко идущие намеки Дельвигу ни делай, что с прицелом на внимательного перлюстратора ни пиши, но аура-то вокруг АС к февралю... Неблагонадежен - таков пока звучит приговор. И только одному человеку в Империи решать - до какой степени.
А заключить же наш февраль прямо-таки тянет (и точно - не удержусь!) стихом из только что завершенной IV главы "Евгения Онегина" - что называется, "в тему".
В глуши что делать в эту пору?
Гулять? Деревня той порой
Невольно докучает взору
Однообразной наготой.
Скакать верхом в степи суровой?
Но конь, притупленной подковой
Неверный зацепляя лед,
Того и жди, что упадет.
Сиди под кровлею пустынной,
Читай: вот Прадт, вот W. Scott.
Не хочешь? — поверяй расход,
Сердись иль пей, и вечер длинный
Кой-как пройдет, а завтра тож,
И славно зиму проведешь.
Таким - или примерно таким - увиделся мне февраль 1826-го, а уж хорош он был или плох - решать всяко не мне, я - всего лишь скромный собиратель и огранщик драгоценностей, щедро рассыпанных по отечественной Истории.
С признательностью за прочтение, мира, душевного равновесия и здоровья нам всем, и, как говаривал один бывший юрисконсульт, «держитесь там», искренне Ваш – Русскiй РезонёрЪ
Предыдущие публикации цикла "Однажды 200 лет назад...", а также много ещё чего - в иллюстрированном гиде "РУССКiЙ РЕЗОНЕРЪ" LIVE