Город Лорн задыхался в осенней грязи и страхе. Дождь, неделями ливший с низкого свинцового неба, смешивал уличную грязь с пеплом от костров, на которых сжигали уже не только еретиков, но и слишком болтливых сновидцев. Воздух в каменных стенах пах сыростью, дымом и вездесущим, липким ужасом. Открытое окно, доверительный разговор, бормотание во сне — всё стало смертельной опасностью.
В башне Чёрного Когтя, где заседал Трибунал Истинных Имён, было на удивление чисто и сухо. В кабинете верховного инквизитора Мальхазара пахло уксусом для окуривания, пергаментом и дорогим ладаном. Сам Мальхазар, мужчина с лицом аскета и холодными глазами цвета зимнего неба, поправлял белоснежные манжеты, разглядывая привязанного к стулу человека. Это был учёный-демонолог Элиас. Неделю назад он сам читал доклад о сенсационном открытии: у каждой души есть изначальное, тайное имя, ключ к абсолютной покорности. Теперь его сведённые судорогой пальцы были покрыты кровью и чернилами.
— Продолжай, брат Элиас, — голос Мальхазара был мягким, почти отеческим. — «Лираэль» — это красиво. Но это имя твоего ангела-хранителя, которое ты назвал нам вчера. Мы же хотим твоё истинное. То, что слышала только твоя мать в момент рождения, прежде чем дать тебе мирское имя. То, что ты шепчешь в глубочайшем сне.
Элиас поднял опухшее лицо. В его глазах плавало безумие боли.
— Не… не помню. Клянусь. Его хранит подсознание…
— Именно! — Мальхазар оживился. — И мы до него докопаемся. Брат Клемент, прогрей ему железа. Будем жечь память слой за слоем, как испорченный пергамент.
Второй инквизитор, коренастый Клемент с руками мясника, покорно кивнул. Элиас забился в предсмертной истерике. Он знал, что будет дальше. Когда боль превысит порог, разум отступит, и на языке само всплывёт то самое, сокровенное слово. А узнав его, Мальхазар заставит его сделать что угодно. Написать донос на коллег. Убить друга. Предать свою веру. Воля станет глиной в руках того, кто знает имя.
На улицах царил хаос иного рода. Охотились все на всех. Гильдия магов-алхимиков, первая расколовшая тайну, уже лежала в руинах — её члены перегрызли друг другу глотки, пытаясь выведать имена конкурентов. Купцы нанимали снотолкователей, чтобы подслушивать сны деловых партнёров. В таверне «Пьяный вепрь» теперь сидели в гробовом молчании, а если и говорили, то шёпотом и о погоде, боясь, что в пьяном бреду проболтаешься.
Именно там скрывался Марник, вор-карманник с ловкими пальцами и вечно испуганными глазами. Он украл кошелек у человека в плаще, а в нём нашёл не монеты, а исписанный шифром дневник. Марник знал грамоту — редкое умение для вора. Он расшифровал несколько страниц и понял, что держит в руках «Ономастикон» — руководство по выявлению истинных имён через анализ детских кошмаров и непроизвольных телодвижений. Книга стоила целого состояния. И целой жизни.
— Эй, дружок, не видел человека в сером плаще? — Сильная рука легла на его плечо.
Марник вздрогнул. Перед ним стоял Гунтер, городской стражник, известный своей жестокостью и связями с Трибуналом. Его маленькие, свиные глазки жадно скользнули по скрывающемуся под рубахой бугорку — там лежала книга.
— Не-не видел, господин стражник, — запинаясь, проговорил Марник, чувствуя, как холодеет спина.
— А что это у тебя тут пухнет? — Гунтер усмехнулся, обнажив гнилые зубы. — Небось, украл. Давай сюда. Может, не буду пытать, а сразу сдам в Трибунал. У них, говорят, есть способ… заглянуть в сны. Особенно если усыпить чем-нибудь крепким.
Марника бросило в дрожь. Легенды о «сонных камерах» Трибунала ходили по городу. Туда помещали жертву, вводили её в состояние полусна-полубреда, и ловец снов, сидя рядом, записывал всё, что та бормотала. Рано или поздно проскакивало имя.
— Я… я лучше сам, — выдавил Марник и, выкрутившись из захвата, рванул в узкий проход между домами. За ним погнались. Он бежал, прижимая книгу к груди, как мать младенца, спотыкаясь о разбросанный хлам. Его единственным шансом был Ульрик, отшельник-лингвист, живший на чердаке старой библиотеки. Тот, возможно, смог бы понять шифр и найти способ защититься.
Ульрик, высохший, как пергамент, старик, встретил его молча. Его жилище было завалено свитками и пыльными фолиантами. Прочитав несколько страниц, он побледнел.
— Глупец. Ты принёс нам смерть. Это не просто книга. Это… приманка.
— Что?
— Метод в ней описанный… он требует для завершения ритуала произнести истинное имя практикующего. Книга создана, чтобы выманивать имена. Тот, кто её написал, охотится на охотников.
В этот момент дверь на чердак с треском выломилась. На пороге стоял Гунтер и двое людей в капюшонах — ловцов снов Трибунала. У одного в руках дымилась жаровня со странными травами.
— Спать охота, учёный? — проворчал Гунтер. — Мы поможем.
Началась драка. Ульрик, отчаянно защищая свои знания, схватил кочергу. Марник метнул в ближайшего ловца чернильницу. Но силы были неравны. Одного из капюшонов сбило, и Марник увидел лицо — это была женщина, его бывшая возлюбленная Лия. Её глаза были пусты, как у куклы.
— Лия?! Что с тобой?
— Её имя узнали, — хрипло прошептал Ульрик, отбиваясь. — Теперь она их слуга. Раб. Как и все, чьё имя они знают.
Марника скрутили. К Гунтеру подбежал запыхавшийся гонец и что-то шепнул ему на ухо. Стражник злорадно ухмыльнулся.
— Меня вызывают. Дело поважнее. А с вами, друзья, побудут эти двое. Приятных снов.
Ловцы снов, включая Лию, с равнодушной эффективностью повалили Марника и Ульрика на пол. Зажгли жаровню. Дым был сладким и тягучим. Марник чувствовал, как сознание уплывает, как тело становится ватным. Рядом старик Ульрик уже начал бормотать на забытом языке.
— Сопротивляйся, мальчик… — услышал Марник его прерывающийся шёпот. — Думай о чём-то постороннем… о реке… о камнях…
Но дым проникал в лёгкие, в мозг. Всё замедлилось. Марник увидел сон. Нет, не сон — воспоминание. Себя, маленького, в колыбели. Над ним склонилась мать, её лицо размыто временем. Она что-то пела, и в колыбельной было имя… настоящее имя… оно вертелось на языке, сладкое и опасное, как мёд с ядом…
— Нет… — простонал он во сне.
— Да… — услышал он голос Лии прямо в ухе, будто внутри его черепа. — Говори. Освободись. Тебе же будет легче.
Его воля таяла. Губы сами начали складываться в первый слог…
И тут снаружи раздался оглушительный треск и крики. Дым рассеялся. Ворвавшийся в помещение Мальхазар в белоснежных одеждах выглядел демоном ярости. За ним стояли солдаты.
— Взять их! — скомандовал он, указывая на ловцов снов. — Имена этих тварей уже известны Трибуналу. «Лия». «Корван». Подчинитесь! Замолчите и падите ниц!
И что самое ужасное — они послушались. Оба ловца, включая Лию, как подкошенные, рухнули на пол, застыв в полной покорности. Сила приказа, произнесённого тем, кто знал их имена, была абсолютной.
Мальхазар перевёл ледяной взгляд на Марника и Ульрика.
— Книга. Где она?
Ульрик, дрожа, указал на переплёт, валявшийся в углу. Мальхазар поднял его, пролистал и усмехнулся.
— Прекрасный экземпляр. В нём недостаёт лишь последней главы — моей. Имя того, кто знает все имена. Но его никто не узнает. — Он посмотрел на Марника. — Ты. Вор. Ты видел во сне своё имя?
Марник, всё ещё слабый от дыма, молчал.
— Неважно. Узнаем. В Трибунале есть способы и надёжнее. — Он кивнул солдатам. — Взять обоих. Особенно старика. Его знания ещё полезны.
Когда Марника в наручниках выводили из библиотеки, он увидел, как мимо, под конвоем, ведут самого Гунтера. Стражник был бледен как смерть и беззвучно плакал. Очевидно, более «важное дело», на которое его вызывали, заключалось в том, чтобы узнать и его имя.
На площади перед ратушей вовсю горел новый костёр. Но кричал там не еретик, а известный в городе честный судья. Инквизитор выкрикивал в толпу:
— Он скрывал своё имя! Значит, боялся, что его истинная, греховная сущность будет раскрыта! Он виновен!
Марника затолкали в телегу. Он смотрел на горящий город, на искажённые страхом лица людей, которые боялись теперь не только соседа, но и собственных снов, собственных мыслей. Доверие умерло. Общество рассыпалось на атомы-одиночки, дрожащие перед всевидящим оком Трибунала. И единственным утешением для Марника было лишь то, что пока его имя хранилось где-то в глубине его истерзанной души, он ещё хоть что-то собой представлял. Но он знал — в каменных подвалах Трибунала его будут ждать до тех пор, пока от него не останется лишь пустая оболочка, послушно повторяющая: «Да, господин. Всё, что прикажете, господин». И последней мыслью, последним островком свободы в его уносимом прочь сознании было одно-единственное слово — то самое, истинное имя, которое он сейчас, в глубине души, отчаянно пытался… забыть.