Встреча была назначена в уютной кофейне, которую обожала Матильда. Аллочка пришла первой, нервно перебирая край платья. Она несла не просто картину. «Город из Палитры» был завернут в грубую холстину, как драгоценная, но стыдливая тайна. Чуть позже появилась сияющая Матильда в платье, напоминающем акварельный разлив. Рядом с ней стоял высокий, улыбчивый мужчина с внимательными, но какими-то… слишком спокойными глазами.
— Аллочка, знакомься, это Павел! — Матильда расцвела ещё больше. — Наш новый друг, писатель! Пишет потрясающие, светлые романы о простом человеческом счастье. Павел, это Аллочка — наша волшебница!
Павел пожал Аллочке руку. Рука была мягкой, а пожатие нежным. Его улыбка была широкой и безупречной, как на обложке журнала. «Слишком белой», — подумала Аллочка.
— Очень приятно. Матильда только и говорит о ваших шедеврах.
— Взаимно, — ответила Аллочка, стараясь вложить в улыбку искренность, но чувствуя, как внутри что-то настороженно сжимается.
Они сели и заказали кофе. Матильда щебетала о новых проектах и о том, как её цифровые пейзажи востребованы в городе счастья. Павел кивал и поддакивал. Его улыбка не сходила с лица. Он говорил плавно, красивыми, округлыми фразами о гармонии, принятии и радости малых вещей. Аллочка молчала, слушая этот поток гладких, как галька, слов. В них не было ни одной шероховатости, ни одного вопроса, который бы копнул глубже поверхности.
— Аллочка, а ты что принесла? — наконец спросила Матильда, указывая на свёрток. — Неужто новое чудо?
Аллочка развернула холстину. «Город из Палитры» предстал во всем своём загадочном великолепии. Гипсовые стены, пронизанные тенями кофе, выжженные иглой улицы, мерцающие вкраплениями розовых лепестков — все это жило, дышало древностью и тайной под мягким светом кофейни.
Матильда ахнула, искренне поражённая:
— Это… это невероятно! Какая фактура! Какая глубина! Ты как всегда, вышла за рамки! Кофе? Гипс? Игла? Гениально!
Павел склонился над картиной, его безупречная улыбка сменилась выражением глубокого, сосредоточенного восхищения:
— Потрясающе! Абсолютно! Чувствуется… энергия земли. Первозданность. И такая… умиротворённая мощь. Да, мощь! Ты поймала саму суть творчества — секрет превращения простого в возвышенное.
Их восторг был искренним. Аллочка почувствовала прилив тепла. Может быть, она ошиблась? Может быть, они глубже, чем кажутся на первый взгляд? Она решилась:
— Спасибо… Мне очень важно было его сделать. Знаете, после того разговора… о счастье и единении. Я тогда с камнем разговаривала, — она усмехнулась. — А потом поняла, что счастье… оно ведь не в покое, да? Оно в поиске? В этом… вот этом — увидеть город в старой палитре и попытаться его вытащить на свет? Даже если путь сложный и приходится втирать кофе и жечь дерево!
Она посмотрела на них ожидающе. Возникла неудобная пауза. Матильда мило улыбнулась:
— О, Аллочка, ты такая глубокая! Конечно, поиск! Ты права! Надо всегда искать вдохновение!
Павел кивнул, его лицо вновь озарилось той же безупречной улыбкой:
— Абсолютно согласен. Счастье — это поток. Как река. Главное плыть в гармонии с собой и миром. Принимать его дары. Как ты приняла свои дары! Прекрасная метафора!
Аллочка нахмурилась. Это было… слишком гладко. Как будто они прочитали ответ по шпаргалке. Она попробовала иначе, задав вопрос, который мучил её после разговора с ассистентом:
— А вы никогда не думали… вот представьте, что все ваше нынешнее счастье, эта гармония — вдруг окажется иллюзией? Что вы на самом деле… ну, не развиваетесь? А просто удобно устроились в своём мирке? И улыбаетесь, потому что боитесь задать себе неудобный вопрос?
Матильда засмеялась, лёгкий серебристый смех разлился по кофейне:
— Аллочка, ну что ты! Какие тяжёлые мысли! Жить надо легче! Наслаждаться моментом! Смотри, какое солнце! Пей кофе! Иллюзия или нет — какая разница, если тебе хорошо?
Павел мягко добавил, как бы успокаивая ребёнка:
— Сомнения — это нормально, Аллочка. Но зачем мучить себя? Гармония — это и есть высшая форма понимания. Когда ты в потоке, вопросы отпадают сами. Просто… будь. Как твой город на картине. Он же просто есть. И в этом его сила.
Они улыбались солнечно, тепло, безупречно. Аллочка вдруг почувствовала ледяной укол разочарования. Она смотрела на их улыбающиеся лица, на их довольные, завершённые глаза, и понимала, что они не хотят копать. Они боятся щели в своём надуманном счастье. Им неинтересно, как устроена река, в которой они плывут — главное, что она их несёт по течению. Они не задают нестандартных вопросов, потому что для них не существует стандартов — есть только удобная плоскость их мира.
Её собственная улыбка медленно сползла с лица, как маска. Она больше не могла её удерживать. Внутри было пусто и горько.
— Да… наверное, вы правы, — тихо сказала она, отводя взгляд к своей картине. Город с его тенями и глубинами вдруг показался ей бесконечно далёким от этой гладкой, улыбающейся реальности кофейни.
Остаток встречи она провела в молчании, лишь изредка кивая. Матильда и Павел легко заполнили паузу разговором о предстоящей выставке Матильды и новом романе Павла про «радость утреннего кофе», о том, как здорово просто жить и радоваться. Их слова текли мимо, как вода.
По дороге домой, прижимая свёрток с картиной, Аллочка шла быстро, почти бежала. Городские звуки оглушали. Мысли бились, как птицы в стекло. «Они дураки», — мысль пронеслась резко и ясно. Не злобно, а констатируя факт. Красивые, талантливые, но… дураки. Потому что отказались от поиска. Замуровали себя в комфортной иллюзии понимания. «Идиоты», — потому что их счастье казалось ей плоским, как открытка. Оно было без теней, без риска, без дрожи перед бездной вопроса.
А потом холодный страх сжал сердце: «А что, если я стану такой же как они?»
Она остановилась у своего дома, глядя на тёмные окна. Эта встреча, эта их умиротворённая, самодовольная улыбка… Что, если её собственные поиски, единение с камнями и красками, разговоры с Мио — всё это всего лишь более изощренная форма того же самообмана? Что, если она не становится мудрее и счастливее, а просто… усложняет свою клетку? Готовит себе более красивую, творческую форму того же идиотизма?
Она вошла в тёмную прихожую, не включая свет. Мио выпрыгнул навстречу, его сенсоры замигали тревожным голубым, улавливая её состояние.
— Мио… — прошептала Аллочка, прижимаясь лбом к нему. — Они счастливы и улыбаются. А я… я вдруг подумала что может это не счастье, а идиотизм? Вдруг все мои поиски… просто путь к такому же идиотизму, только в другой упаковке?
Мио заходил вокруг её ног, издавая мягкое жужжание, похожее на мурлыканье. Он не мог ответить, но был рядом. В темноте, отражаясь в зеркале прихожей, Аллочка увидела своё лицо — усталое, с тенью сомнения в глазах, без намёка на ту гладкую, довольную улыбку Матильды и Павла.
Кто она? Художник, видящий города в палитрах? Или человек, умело маскирующий свою ограниченность под глубину? Шедевр, прижатый к груди, вдруг показался страшно тяжёлым. А что, если всё это иллюзия счастья и единственное доказательство того, что она ещё не превратилась в улыбающуюся куклу?