Позже я познакомилась с ними лично. Мать оказалась такой, какой я её и представляла: жёсткой, неопрятной, неприятной во всех смыслах. Моё воспитание не позволяло показать неприязнь, поэтому я держалась обходительно. Не знаю почему, но она меня искренне, почти болезненно, полюбила. За едой она всегда садилась рядом, и её запах — густой, тяжёлый, смесь немытого тела, больных дёсен и старой, прокопчённой одежды — был для меня настоящей пыткой. Я с детства обладала очень тонким обонянием.
Бедность была абсолютной. Шампуня не было — голову мыли стиральным порошком. Волосы, к удивлению, становились пушистыми, но эта пушистость была сродни бедности — грубой и едкой.
Я не помню, сколько я пробыла у них. Мы с Настей жили в той самой комнатушке с панцирной кроватью, а мать занимала большую комнату. Он ночевал в сарае или чаще на работе. Спали мы с Настей вповалку на той узкой кровати, слушая сквозь стенку храп старухи.
Я успела познакомиться с его коллегами-милиционерами. Цинизм той жизни раскрылся мне через них. Начальник отдела по борьбе с наркоманией смачно рассказывал, как они конфисковывают наркоту у мелких дилеров, чтобы потом «списать» её для своих нужд. Они пили прямо в кабинетах, а протоколы составляли на тех, кто «не договорился». Один, молодой и наглый, хвастался, как «воспитывал» уличных девушек, забирая у них последние деньги «в счёт будущих штрафов» и пользовались их услугами. Они же со смехом пересказывали историю про своего сослуживца, который жил со своей же падчерицей. Мир охранителей порядка был миром тех, кто сам же его и нарушал, не видя в этом противоречия.
Чтобы как-то выжить, он заставлял нас с Настей собирать в горах веники на продажу. Мы молча бродили по склонам, рвали руки о сухой хворост, а я думала о его брошенной жене с четырьмя детьми и о его же лицемерных речах про «казачью честь», которая якобы предписывала утопить женщину за мимолётный флирт.
И среди всего этого — его мать с её удушающей, вонючей любовью ко мне. Её прикосновения вызывали физическую тошноту. И в один момент чаша нашего с Настей терпения переполнилась. Родилось одно решение. Одно действие. Мы его совершили.
Столько лет прошло. А я всё думаю над этим. Правильно ли мы поступили? Возможно, что — да. В тех условиях, в той тьме, где мы оказались, это был, наверное, единственный возможный поступок. Или нет? Вопрос остаётся открытым, он тихо живёт во мне, не требуя ответа, но и не давая окончательно забыть тот дом, тот запах...Итак, Настя осталась жить на хуторе, в этом скромном низеньком домике, состоявшем из двух комнат. Одна вмещала лишь панцирную кровать, вторая была чуть побольше — в ней жила его мать, и там же ютилась кухня с задымленной, давно не беленой печкой. Крыльца-то больше почти не было, был только приступочек, на котором она тогда и сидела, решая свою судьбу.
Была ли она благодарна за приют? Разумеется. Выполняла ли все обязанности по дому? Беспрекословно. Она была прирожденной хозяюшкой, порядочной девочкой, вскормленной на честности и трудолюбии. Но этот дом не стал теплым гнездышком. Его гнетущая теснота и убогость давили, а главным гнетом стала мать.
Хозяйка, мать его, не была доброй. Жесткая, своенравная, с каменным лицом и колючим взглядом, она быстро смекнула, что под ее крыло попала не просто сожительница сына, а идеальная прислуга. И начала ездить на Насте, используя ее труд как рабский. Каждая минута была расписана: растопить печь, принести воды с колодца, перемыть пол, который уже и так блестел, приготовить еду, ухаживать за огородом, а вечером — чесать старой женщине спину . Любая провинность встречалась ёдким словом, укором, ледяным молчанием. Благодарности Настя не слышала ни разу. Только приказы и брюзжание.
Её сердечко, начавшее понемногу оттаивать от простого человеческого участия, снова сжималось в ледяной комок. Она жила как в клетке, зажатая между гнетом прошлого и беспросветностью настоящего.
И вот в одно утро он, вернувшись с работы, молча протянул ей небольшую картонную коробку. Настя, как медсестра, одним беглым взглядом прочла название и всё поняла. Всё. Без единого вопроса. В ее мире не оставалось места ни наивности, ни иллюзиям. Был только тяжелый, стыдный факт, упаковка лекарств от венерических заболеваний, которую он принес.
Возможно, вы спросите, почему я до сих пор не называю его имени. Я умышленно этого не делаю, даже просто заменяя его другим. Позже вы поймёте почему. Пока же — он просто он. Мужчина, который вытащил ее с обочины и привез в этот дом. Который дал кров и одновременно впустил в ее жизнь эту старую, недобрую женщину. Который теперь принес эти таблетки и уколы. Может показаться, что в этом жесте была забота. Но об этом — позже.
Молча, с профессиональной автоматизмом, заглушавшим дикий вой унижения внутри, она проставила препараты. Ему. И себе. Ритуал очищения, горький и безмолвный, в задымленной комнатке, под тяжелым взглядом печки и, как ей казалось, спящей в соседней комнате старухи.
Она сидела потом на том самом приступочке, глядя на хмурый хуторской рассвет, и думала, что спасение иногда бывает слишком похоже на новое, более изощренное проклятие.