5.Жизнь на хуторе.

Итак, Настя осталась жить на хуторе, в этом скромном низеньком домике, состоявшем из двух комнат. Одна вмещала лишь панцирную кровать, вторая была чуть побольше — в ней жила его мать, и там же ютилась кухня с задымленной, давно не беленой печкой. Крыльца-то больше почти не было, был только приступочек, на котором она тогда и сидела, решая свою судьбу.

Была ли она благодарна за приют? Разумеется. Выполняла ли все обязанности по дому? Беспрекословно. Она была прирожденной хозяюшкой, порядочной девочкой, вскормленной на честности и трудолюбии. Но этот дом не стал теплым гнездышком. Его гнетущая теснота и убогость давили, а главным гнетом стала мать.

Хозяйка, мать его, не была доброй. Жесткая, своенравная, с каменным лицом и колючим взглядом, она быстро смекнула, что под ее крыло попала не просто сожительница сына, а идеальная прислуга. И начала ездить на Насте, используя ее труд как рабский. Каждая минута была расписана: растопить печь, принести воды с колодца, перемыть пол, который уже и так блестел, приготовить еду, ухаживать за огородом, а вечером — чесать старой женщине спину . Любая провинность встречалась ёдким словом, укором, ледяным молчанием. Благодарности Настя не слышала ни разу. Только приказы и брюзжание.

Её сердечко, начавшее понемногу оттаивать от простого человеческого участия, снова сжималось в ледяной комок. Она жила как в клетке, зажатая между гнетом прошлого и беспросветностью настоящего.

И вот в одно утро он, вернувшись с работы, молча протянул ей небольшую картонную коробку. Настя, как медсестра, одним беглым взглядом прочла название и всё поняла. Всё. Без единого вопроса. В ее мире не оставалось места ни наивности, ни иллюзиям. Был только тяжелый, стыдный факт, упаковка лекарств от венерических заболеваний, которую он принес.

Возможно, вы спросите, почему я до сих пор не называю его имени. Я умышленно этого не делаю, даже просто заменяя его другим. Позже вы поймёте почему. Пока же — он просто он. Мужчина, который вытащил ее с обочины и привез в этот дом. Который дал кров и одновременно впустил в ее жизнь эту старую, недобрую женщину. Который теперь принес эти таблетки и уколы. Может показаться, что в этом жесте была забота. Но об этом — позже.

Молча, с профессиональной автоматизмом, заглушавшим дикий вой унижения внутри, она проставила препараты. Ему. И себе. Ритуал очищения, горький и безмолвный, в задымленной комнатке, под тяжелым взглядом печки и, как ей казалось, спящей в соседней комнате старухи.

Она сидела потом на том самом приступочке, глядя на хмурый хуторской рассвет, и думала, что спасение иногда бывает слишком похоже на новое, более изощренное проклятие.