Когда я впервые прочитала, что Татьяна Фёдоровна прямо у кровати умирающего сына сидела и шила саван, у меня внутри всё перевернулось. Шестнадцать лет парню, тиф, температура под сорок, а мать спокойно кроит белую ткань и даже не плачет. Я тогда своему сыну было столько же, и я просто представила эту картину, и чуть не задохнулась. Как можно?
А потом я поняла: она давно уже его похоронила. Внутри себя. Ещё когда оставила шестилетнего Сережку у своих родителей и уехала «на заработки». Уехала и пропала на годы. Бабушка с дедушкой растили, а мать появлялась редко, и каждый раз пьяная, злая, будто ребёнок был виноват в том, что её жизнь пошла под откос.
Знаете, что самое страшное? Он всё равно её ждал. Всё детство стоял у окна, смотрел на дорогу. И когда вырос, написал те самые строки, от которых у всех ком в горле: «Ты жива ещё, моя старушка…». Люди умиляются, думают, какая нежность. А я теперь читаю и слышу совсем другое. Это не нежность. Это боль, которую он превратил в красоту, потому что иначе просто сгорел бы.
Он ей никогда не простил саван. Говорил об этом всем, кто готов был слушать. Повторял: «Это я ей никогда не прощу». И в то же время продолжал писать ей письма, посылать деньги, звать к себе. Как будто внутри него жили два человека: один ненавидел, другой всё ещё был тем маленьким мальчиком у окна.
Я когда-то тоже ждала мать, которая не приходила. Не так драматично, конечно, но похоже. И тоже писала ей длинные письма, которые никогда не отправляла. Потом рвала. Потом снова писала. Это странное чувство, когда ты одновременно и любишь, и ненавидишь одного и того же человека. Есенин просто смог это чувство вывернуть наизнанку и сделать из него шедевр.
А ещё была история с младшим братом. Татьяна Фёдоровна родила его от другого мужчины, записала под чужой фамилией и сдала в приют. Сергей узнал об этом уже взрослым. И вместо радости, что у него есть брат, почувствовал только новую обиду: значит, этого она любила больше? Потому что приезжала в Москву именно к нему, а не к знаменитому уже поэту-сыну.
Я думаю, именно тогда он окончательно понял: он ей не нужен был никогда. Ни тогда, в детстве, ни сейчас. И всё-таки продолжал писать те самые стихи про «старушку», которая «живёт в избушке у реки». Потому что это была не она. Это была бабушка. Или та мать, которой у него никогда не было. Та, которую он придумал себе, чтобы выжить.
Иногда я ловлю себя на мысли, что мы все немного Есенины. Пишем своим родителям красивые слова, ставим в сторис их старые фотографии с трогательными подписями, а внутри, тихонечко, носим тот самый сшитый на глазах саван. И никому не показываем.
Он просто первым сказал об этом вслух. Только завернул в такую красоту, что мы до сих пор не можем поверить, что за ней, боль невероятной силы.