- Открывай!
Илья стучал кулаком по металлическому листу забора.
- Открой дверь!
Гул эхом разносился по пустоши и оседал в лесу, не в силах пробиться сквозь собирающиеся в его тени сумерки.
- Я знаю, что ты сделал! Открывай! Я никуда не уйду, пока не разобью твою крысиную морду! - выкрикнул Илья и изо всех сил ударил плечом в зашатавшуюся под его весом калитку.
Небо наливалось свинцовой серостью, предметы начинали терять чёткость очертаний. Когда эхо очередного удара достигло леса, встрепенулись вороны. Крохотные точки вдалеке взмыли над чернеющим зигзагом еловых вершин. Илья перевёл дух.
Прошёл год с похорон профессора Голенищева. Двенадцать долгих месяцев, тихо давившие неясными подозрениями, лишавшие Илью покоя. Он был недостаточно догадлив, чтобы понять тогда. Но сейчас, у калитки старого деревянного дома на отшибе, ему всё было как никогда ясно.
Их с профессором связывала не просто дружба. Как и многие студенты, Илья боготворил его - великодушного учёного великана, чьё одобрение значило для него больше, чем мнение всех остальных преподавателей вместе взятых. Именно благодаря профессору Илья не был исключён экзаменационной комиссией после первого курса. Долги по всем предметам, несданные документы и книги из университетской библиотеки, потерянные в постоянных перемещениях между институтом, комнаткой общежития и подсобкой кафе, где он работал с самого переезда в столицу, не имея возможности получать финансовую поддержку от семьи - у Ильи не оставалось надежды вырваться из порочного круга невежества и нищеты, в которой погрязли его семья и земляки. Если бы комиссия приняла единственное логичное решение, ему бы оставался только один путь - поезд дальнего следования до беспросветной дыры, выкарабкаться из которой было невозможно, работа на автозаправке за чертой села и тщетные попытки заглушить мысли о бессмысленности своего существования голосами спикеров из политических передач. До Ильи мало кому удавалось вырваться из далёкого захолустья, не знавшего жалости к своим жителям и медленно лишавшего их человеческих устремлений и надежд.
Эти тоскливые мысли совершали уже сотый круг в его голове, когда один из членов комиссии - худощавый пожилой мужчина исполинского роста - неожиданно высказался в его защиту. Им был профессор Голенищев - декан факультета востоковедения и африканистики, признанный член Российского центра египтологических исследований и организатор множества экспедиций, вовсе не обязанный снисходить до посещения студенческих пересдач. Он обратил внимание комиссии на какое-то эссе Ильи, совершенно неожиданно вышедшее удачным, на крупицы его успехов и едва ли заслуживавшие упоминания комментарии по вопросам билета, демонстрировавшие гибкость ума и аналитические способности студента. Когда Илья покидал аудиторию с белым как бумага лицом и тройкой в зачётке, он не знал, радоваться ему или отчаиваться: за летней сессией последуют новый семестр и новые экзамены, и случайное везение этого дня только продлит его безнадежные попытки удержаться в институте ещё на полгода.
Но чудо произошло вновь. В сентябре Илья случайно встретил профессора в коридоре в один из немногих дней, когда рабочий график позволил ему вырваться на пары. И хотя он успел разузнать, что покровительство студентам на грани отчисления уже давно принесло профессору широкую славу, он и представить себе не мог той удачи, которая к нему повернулась: профессор предложил Илье место ассистента на кафедре африканистики. Пусть и за небольшую плату, эта работа позволяла ему в любое время отлучаться на пары и подстраивать график под учебные нужды.
Ближе познакомившись со своим благожелателем и несколько раз побывав в его кабинете, по самый потолок заставленном подлинными артефактами, Илья совершенно неожиданно для самого себя стал обнаруживать интерес к египтологии. Немалую роль в этом сыграла харизматичная личность увлечённого своим делом профессора. Когда тот заговаривал о сакральных обрядах и обычаях египетских жрецов, бывших основной темой его трудов, или демонстрировал студентам артефакты из древних гробниц, в его глазах появлялся странный блеск, несвойственный даже самым преданным науке учёным.
Уже зимой Илья не только успешно закрыл сессию, но и получил повышенную стипендию за свои первые публикации, написанные в соавторстве с профессором. Перед ним как по волшебству распахнулись двери, о которых он прежде не смел и мечтать: Илья выступал на конференциях, печатался в научных журналах, а свой первый отпуск провёл с группой других увлечённых студентов, под руководством профессора ассистировавших археологам на раскопках курганов Средней Азии. К концу третьего курса у него уже завязались знакомства в Академии наук, и профессор недвусмысленно намекал, что после выпуска Илье несложно будет найти достойную работу.
Профессора не стало в августе, незадолго до начала седьмого семестра. На похоронах было много седовласых учёных - бесстрастных светил науки, в чьём обществе Илье снова было не по себе. Он сомневался, что их скорбные речи выражали чувства, сравнимые с его горем, и стоял обособленно, стараясь ни с кем не встречаться взглядом.
Именно на похоронах он впервые заговорил с доцентом Курбановым. Тот тоже стоял один, морща низкий лоб, поджимая толстые губы и пристально рассматривая забинтованный большой палец. Курбанов тоже держался в стороне от толпы. Несмотря на это, Илья с невесёлой усмешкой отметил, как различались причины их уединения: короткие толстые ноги доцента, его рост, граничащий с карликовостью, и грубые черты смуглого лица вступали в невыгодный контраст с подчёркнуто утончёнными гостями, тонкокожими и высоколобыми.
Ещё неделю назад Курбанов был правой рукой профессора. Когда-то такой же бесперспективный неудачник, каким был Илья, он попал под крыло доброго старика и с тех пор по какой-то никому неизвестной причине пользовался его особенным расположением. Не проявлявший особой любви к науке и совершенно не разделявший морали своего наставника, будущий доцент оказался тем не менее достаточно амбициозным карьеристом, чтобы проявлять беспримерную исполнительность. Закончив институт, он остался при профессоре, которого втайне ненавидел тем яростнее, чем большим был ему обязан. Вскоре Курбанов дослужился до собственного кабинета - правда, с табличкой значительно менее заметной, чем табличка на двери профессора – и возглавил кафедру истории и филологии Древнего Востока. Хотя на факультете Курбанов считался чёрной овцой, его дурной нрав ничуть не смущал профессора. Скорее напротив: профессор относился к своему протеже с какой-то особой заботой, будто разглядев в нём ему одному заметный потенциал. Казалось, эта забота вызывала у Курбанова ещё большую озлобленность. Сотрудники деканата говорили, что Курбанов испытывает суеверный страх перед профессором из-за тяготения почтенного египтолога к малоизученным сторонам чернокнижных учений о загробном мире.
Никто кроме профессора не питал дружеских чувств к его помощнику. Каждый знал, что Курбанов втайне презирал своего благодетеля и откровенно пользовался его протекцией. Он доносил и кляузничал на коллег, и, как некоторые из них считали, без зазрения совести донёс бы и на своего благодетеля, попадись ему малейший повод.
Но теперь все те, кто прежде насмехался над жалким кляузником, вынуждены были опасаться худшего: немала была вероятность, что именно Курбанов, так долго этого добивавшийся, будет назначен новым деканом.
Несмотря на всё, что выливали на голову ненавистного кандидата за его спиной, Илья вдруг ощутил неясное желание его приободрить. Он из собственного опыта знал, как нелегко бывает выходцам из глубинки, и то, что их с доцентом связывал схожий опыт тяжёлой студенческой жизни, было для него более значимым, чем досужие сплетни. Наверное, по этой причине он и подошёл к Курбанову и, опершись спиной о чёрную ограду, предложил сигарету.
Курбанов нехотя оторвал взгляд от своего забинтованного пальца. Его крысиные глаза-бусины окатили Илью холодным взглядом и замерли на пачке сигарет в его руке. Доцент пробурчал кислую благодарность и торопливо вынул одну. Пока Илья щёлкал старой зажигалкой, Курбанов неожиданно фамильярно спросил:
- Так это ты писал с профессором те статьишки?
Илью резко оттолкнул его противный гаркающий голос. В лице собеседника он разом прочитал все черты, которые тому приписывали слухи. Он кивнул из привычной вежливости и затянулся. Курбанов тоже затянулся и прищурился, выпуская струю дыма меж толстых губ:
- Теперь по всем вопросам ко мне, - сказал он, и в его неровном хриплом голосе послышалось неприкрытое самодовольство.
Они больше не говорили в тот день. Следующая их встреча, которую Илья откладывал до тех пор, когда тянуть стало уже невозможно, произошла через два месяца. Сентябрь и октябрь Илья потратил впустую, отложив свои научные изыскания до лучших времён. Его одолевала тоска по профессору, и осенняя хандра не облегчала состояние человека, потерявшего своего единственного друга и наставника в безжалостной столице. Некоторые из прежних приятелей профессора то и дело выражали озабоченность по поводу его пренебрежения дипломной работой. Но запал Ильи иссяк вместе с уходом наставника из жизни, и в конце сентября он наконец пошёл к Курбанову только для того, чтобы положить конец потоку упрёков со стороны преподавателей и коллег.
Он застал Курбанова одного. Вряд ли могло быть иначе. С тех пор как Курбанов занял должность декана и перебрался в кабинет профессора Голенищева, оживление в этой части этажа заметно поутихло, а толпы пришедших за советом и напутствием студентов поредели и после нескольких скандальных аудиенций с Курбановым совсем рассосались. Хотя табличка с его именем теперь не уступала по размерам старой табличке профессора, в сознании сотрудников и студентов он так и оставался только правой рукой своего предшественника - доверенным лицом, не заслужившим ни места, ни уважения.
Илья прошёл через предбанник деканата и привычно вошёл в кабинет без стука, представ перед сидящим за столом доцентом. Не заметив вошедшего, тот барабанил по столу пальцами правой руки. Хотя Илья не собирался проявлять интерес к личности нового декана, он всё-таки невольно обратил внимание на то, что большой палец его толстой короткопалой руки всё ещё был забинтован. Он хотел было поздороваться, но внезапно замер перед тем, что поначалу показалось ему обманом зрения. Присмотревшись, он в омерзении отшатнулся и ударился спиной о дверь. Курбанов резко обернулся и поспешно убрал правую руку под стол.
- Вы что-то хотели? - гаркнул он, но в его глазах сверкнуло подобие звериного испуга, тут же погасшее.
- Что с вашей рукой?
Курбанов откинулся в кресле и попытался скорчить кислую улыбку.
- Прищемил палец. А вы внимательный молодой человек.
Илья не сводил глаз с непроницаемого смуглого лица. Могло ли это быть игрой воображения? Ведь он подошёл сбоку и, возможно, просто увидел палец с неудачного ракурса. И всё же мелькнувший в выражении Курбанова испуг убеждал его в обратном. Илья увидел только то, что действительно было: большой палец Курбанова, обмотанный тонким бинтом, был таким же длинным, как средний и указательный. И даже несмотря на слои бинта было заметно, что он невероятно тонкий для толстой красной ладони, как будто под повязкой ещё молодого декана был иссохший старческий перст.
- У меня есть некоторые книги профессора, - с нажимом заговорил Курбанов. - Они могут быть вам полезны для дипломной работы. Вы за этим пришли?
Пересилив себя, Илья кивнул.
- Возьмите на полке. И насчёт вашего диплома: я не веду дипломников. Вам надо обратиться к кому-нибудь с кафедры, - Илья едва слушал, перебирая корешки книг. - Много вас осталось бесхозных после его смерти.
Юноша нерешительно отвлёкся от полок и оглянулся на Курбанова. Тот пристально следил за ним с некоторой настороженностью, по-прежнему держа правую руку на коленях.
- Иван Ламехович, - начал Илья, - Отчего умер профессор?
- Он страдал от идиопатической анафилаксии. Аллергическая реакция без видимых причин. Могло случиться в любой момент, отчего угодно.
- Это произошло дома?
- В этом кабинете. Никто его не услышал. К сожалению.
- И у него не было при себе чего-то... - Илья напрягся, припоминая что-то из художественной литературы, - Прибора для введения адреналина. Эпипен. С ним не бывало такого раньше?
Курбанов поджал толстые губы и нетерпеливо придвинулся к столу, взявшись за его край здоровой рукой.
- Слишком горд был, чтобы делиться своей немощностью. Ни с другими, ни со мной. И у меня слишком много дел, чтобы обсуждать с каждым престарелым его болячки.
Глаза декана налились кровью, и Илья, пропустив неуважительные слова в адрес профессора мимо ушей, удивился этой неожиданной озлобленности. Была ли она вызвала простой завистью к вниманию, которым профессора удостаивали и после смерти? Он сомневался в том, что Курбанов говорил правду. Доцент и профессор были знакомы никак не меньше пятнадцати лет. За это время страдающий от опасной болезни Голенищев не мог ни разу не предупредить своего ближайшего помощника, как вести себя в случае приступа. И уж точно было глупо полагать, что профессор, как ни скрывал он свой недуг, не имел в кабинете спасительного шприца.
Илья покинул кабинет и не возвращался к этим размышлениям до зимы. С течением недель к нему постепенно возвращался интерес к египтологии. Он снова с головой погрузился в научную деятельность и работал над дипломом, не поднимая головы от книг профессора. Его деятельность на кафедре снова стала активной, а когда начались конференции, Илья и вовсе забыл о необходимости изредка наведываться на этаж деканата, где в прежнем кабинете Курбанова сидел его новый научный руководитель. В следующий раз он пришёл в деканат только после зимней сессии с документами по практике подмышкой. Дела его не шли дальше предбанника деканатских работников, и всё же Илья подсознательно надеялся между делом заглянуть в старый кабинет профессора, подгадав время, когда тот будет пустовать.
Он пришёл в обед и, сдав документы, постучался во внутреннюю дверь. Заверенный коллегами в том, что Курбанова нет на месте, он беспрепятственно зашёл внутрь. Никто из них, питая глубокую неприязнь к новой главе факультета и даже надеясь доставить ему этим неудовольствие, не попытался остановить студента.
Дверь за ним затворилась, и он впервые за полгода оказался наедине с наследием профессора. Юноша обвёл взглядом полки, заставленные подлинными артефактами, в отсутствие профессора покрывшимися толстым слоем пыли. Среди них были старинные кувшины, купленные за бесценок у нашедших их местных бедняков, окаменелости доцивилизационных времён и даже мумия птицы, лично обнаруженная профессором в разграбленном наполеоновскими солдатами захоронении.
Но с особым трепетом были разложены по полкам амулеты и ритуальные предметы египетских жрецов - мистические, а временами и зловещие. В отличие от остальных учёных, профессор искренне верил в их силу и бережно следил за тем, чтобы никто не приближался к полкам, расположенным за его спиной. Бывало, в хорошем расположении духа он демонстрировал студентам некоторые из ценнейших экспонатов коллекции из своих рук. Илья снова нашёл их все на своих местах: загадочную ампулу, невероятным образом до сих пор сохранившую запахи неизвестных современному человеку масел; вытесанную из песчаника статуэтку Анубиса с несвойственными канону козлиными рогами на его шакальей голове; брошь с тусклым зеленоватым камнем и иглой, по словам профессора, покрытой ядом.
Особое место занимала вытянутая чёрная шкатулка из удивительной породы дерева, с веками становившегося только плотнее и теперь напоминавшего гладкий камень. Ларец был инкрустирован гладкими кроваво-красными камнями и украшен по краю крышки резьбой. Символ мотыля чередовался с овалом, видимо, изображавшим куколку, а вдоль каймы шёл орнамент из листьев паразитического плюща.
Прочная и добротно сделанная, шкатулка выглядела не хуже, чем в те времена, когда чёрные маги прятали в ней локоны жертв для наведения порчи или шкурки животных. Единственным изъяном была одинокая выбоина от выпавшего камня. С удивлением Илья отметил про себя, что не замечал этого прежде, когда профессор не разрешал приближаться к запретным полкам ближе, чем на расстояние вытянутой руки. Это показалось ему странным. За два года тесного общения с профессором он выучил содержимое каждого шкафа, знал как свои пять пальцев названия всех книг в кабинете и мог по памяти нарисовать любой из артефактов со всеми деталями - в особенности из тех, что стояли на запретных полках как ценные и даже обладающие магической силой. Немало времени провёл он на расстоянии вытянутой руки от загадочной шкатулки, стараясь встать так, чтобы рассмотреть её со всех сторон. В те дни ему казалось, что шкатулка дожила до современности совершенно неповреждённой, и, как он точно вспомнил теперь, даже профессор особенно подчёркивал её безупречное состояние. Когда Илья, переступив суеверный трепет, сделал шаг к полке и взял шкатулку в руки, он был уже совершенно убеждён, что в прошлом учебном году все камни на её крышке были на месте. После того как эта мысль оформилась в уверенность, в его памяти всплыла и другая примечательная подробность, и он искренне поразился, что не вспомнил об этом раньше. Подробность эта заключалась в неудобном расположении шкатулки в глубине широкой полки, из-за чего раньше в мучительных попытках охватить всю крышку взглядом Илья был вынужден вставать на носки. Однако в этот раз древний артефакт как будто сам просился к нему в руки, стоя на самом краю. Не сомневаясь в своей зрительной памяти, Илья всё же поглядел на пустое место, откуда только что взял шкатулку, и тут же нашёл подтверждение своим мыслям: в глубине полки темнел небольшой прямоугольный участок, ясно указывая на исконное место реликвии.
Это наблюдение его не на шутку заинтриговало. Если артефакт двигали уже после смерти профессора, слой пыли на крышке был бы тоньше, чем на других предметах. Но всё свидетельствовало об обратном, и у студента не осталось причин сомневаться, что шкатулку передвинули прежде, чем Курбанов занял место декана.
Озадаченный своим выводом и слишком погружённый в мысли, чтобы озаботиться предостережениями покойного профессора, Илья машинально щёлкнул замком и поднял крышку.
Он ощутил что-то острое под большим пальцем правой руки и от неожиданности выронил шкатулку на пол. Окаменевшее от веков дерево звонко ударилось о паркет. Илья поспешно присел на корточки и подобрал древнюю реликвию, оглядывая её со всех сторон. Как и прежде, все камни были на месте, кроме одного. Краем глаза он заметил небольшой предмет, сверкнувший возле плинтуса, и поднял с пола чёрную каменную горошину, идентичную по форме и размеру камням на крышке. Очевидно, это и был недостающий камень, выпавший в прошлый раз, когда кто-то подобно Илье брал шкатулку в руки.
Закончив внешний осмотр, Илья наконец перешёл к содержимому. Изнутри шкатулка представляла собой простую ёмкость с толстыми стенками. Она была совершенно пуста, не считая несложного механизма со внутренней стороны крышки. Механизм состоял из нескольких ржавых шестерней и короткого острого шипа наподобие шпоры, который находился в сработавшем положении и оттого не поцарапал руку юноши.
Не сводя глаз с коварной шкатулки, Илья нащупал на столе карандаш и, аккуратно оперев его в шип, медленно толкнул вглубь. Шестерни поддались, и шип, оказывая упругое сопротивление, вошёл в паз и остался в нём, когда Илья убрал карандаш. Хотя ему не приходилось видеть подобные устройства вживую, он знал, с чем имеет дело: шкатулка была оснащена защитным механизмом, какими не брезговали и египтяне, и всякий, кто откроет её привычным способом, будет отмечен небольшой ранкой на руке. Такая нехитрая уловка позволяла владельцу без труда вычислить вора, особенно если тот принадлежал к ближайшему окружению - например, был одним из домочадцев или домашних рабов.
Если бы не приближавшиеся шаги, Илья мог бы провести со шкатулкой значительно больше времени и отыскать спрятанную деталь, блокировавшую действие механизма. Он только успел захлопнуть крышку и вернуть ларец на первоначальное место, когда дверь распахнулась и взгляд Ильи встретился с обескураженным взглядом Курбанова. Тёмное лицо второго от неожиданности побледнело, челюсть растерянно отвисла, и находившийся в невыгодном положении Илья вдруг почувствовал брезгливую жалость к этому испуганному человеку. Его внимание привлёк пустой рукав, свисавший с правого плеча декана, и через мгновение он понял, что рука Курбанова согнута в локте и висит на перевязи, скрытая полой пиджака. Шея доцента была устало сгорблена, как будто больная рука весила больше привычного и заставляла его склоняться под непосильным грузом.
В следующую секунду изо рта Курбанова вырвался поток грязной ругани. Его глаза выкатились из орбит не то от ярости, не то от обуявшего его при виде Ильи ужаса, а с толстых губ брызгала густая пена. Не пытаясь объясниться, Илья быстрым шагом прошёл мимо замершего в дверях декана и поспешно сбежал вниз по лестнице. Только оказавшись на паре, он нащупал у себя в кармане чёрный камень размером с горошину, подобранный на полу кабинета.
Осознание пришло к Илье постепенно. Он не смог бы сказать, когда и как полная картина происшедшего наконец сложилась в его голове. Конференция следовала за конференцией, встречи с научным руководителем перемежались с рабочими встречами, и только изредка в перерывах между работой над дипломом и подготовкой к летней сессии багрово-чёрный камень на подоконнике напоминал о таинственной опустошённой шкатулке.
Возможно, он понял бы всё раньше, если бы чаще видел Курбанова и замечал происходившие с ним пугающие перемены. Но декан появлялся в университете всё реже, а в те дни, когда его ещё можно было застать на месте, запирал кабинет изнутри и никому не показывался на глаза.
Ходившие по университету слухи о его стремительно развивающемся недуге были вызваны никак не заботливым вниманием, а бросающимися в глаза проявлениями его тяжёлой болезни. Он уже давно был вынужден писать левой рукой, в то время как правая рука была спрятана от любопытных глаз сначала бандажом или полой пиджака, а затем и перекинутым через плечо пледом, скрывавшим всю правую часть тела.
Пугающие изменения затронули не только руку. Правое плечо низкорослого доцента поднялось до уровня уха, в то время как левая сторона тела ещё не подверглась болезни. От этого спина его в области шеи неестественно выгнулась вбок, и под затылком образовался крупный, отвратительно изогнутый горб. Те, кому довелось видеть Курбанова со спины, утверждали, что виной этому не только поднятое плечо, но и растущий позвоночник, который больше не помещался в его теле. И хотя поначалу им мало кто верил, с течением времени внешность Курбанова постепенно приобрела настолько жуткий вид, что встречавшим его в коридорах преподавателям и студентам было очень не по себе. Его лицо нередко было искажено приступами боли, а изо рта в эти моменты бесконечным потоком лилась брань вперемешку с душащим кашлем, вызванным, должно быть, искривлением гортани. Всегда сторонившиеся его и прежде, сотрудники университета теперь с неподдельным ужасом и без опасения проявить невежливость шарахались от Курбанова, как от прокажённого. К концу весеннего семестра на этаже осталось всего пять человек, да и те не собирались задерживаться. По причине ухудшающегося состояния доцент совсем перестал появляться в университете и, как поговаривали, насовсем переехал в наскоро купленный загородный дом. Дверь в кабинет покойного профессора Голенищева не отпиралась с конца апреля. Преподавательский состав всё чаще обсуждал достойных кандидатов на место нового декана.
Навалившиеся дела, связанные с окончанием учебного года, а также защита диплома, заключительная сессия и выдача аттестатов на много месяцев отсрочили последнюю встречу Курбанова и Ильи. По горло заваленный работой в институте и дома, юноша жил в слишком быстром темпе, чтобы остановить взгляд на сверкающем камне и сложить два и два: скрытый в крышке шкатулки шип и забинтованный палец Курбанова; его притворное незнание о лекарстве и ужас при виде стоящего у полок Ильи; приступ профессора и страшное преступление, в котором невозможно было заподозрить и уличить, но для которого достаточно было незаметно убрать из шкатулки единственное средство, рано или поздно призванное спасти обречённого на мучительную смерть Голенищева.
Только в июле, когда появилась возможность глотнуть свежего воздуха между завершением бакалавриата и поступлением в магистратуру, Илья вновь вспомнил о камне. Стоило его уставшему разуму освободиться от бесконечного потока забот, как он вдруг осознанно ощутил зуд от засевшей глубоко в его сознании мысли, которая зародилась уже давно, но, не получив развития, приелась и остыла. Тогда Илья стал последовательно восстанавливать в памяти свои редкие встречи с Курбановым. Он вспомнил шкатулку, раскрытую до него чьей-то неопытной рукой. Он вспомнил откровенную неприязнь, с которой Курбанов относился к опекавшему его профессору, и жадный, завистливый блеск в его крысиных глазах. Только после того, как все детали встали на свои места, ужасающее открытие заставило Илью бросить свои дела и, взяв напрокат машину, поехать по с трудом найденному адресу.
Не прошло суток с момента озарения, как Илья стоял в сгущающихся сумерках перед калиткой одинокого дома. Затерянный между двумя вымирающими сёлами, двухэтажный дом, казалось, озирал окрестности чернотой оконных проёмов. Из зарослей леса сочилась непроглядная темнота и окутывала покосившуюся постройку. Илья изо всей силы ударил по калитке кулаками. Сквозь последовавший грохот прорезался его разъярённый крик:
- Выходи, сволочь! Я хочу посмотреть в твоё мерзкое лицо! Открывай!
Пустошь смолкла. Лес поглотил эхо его голоса и звон металлического листа калитки. Взяв небольшой разбег, Илья врезался в калитку плечом и ввалился в запущенный сад перед гнилым деревянным крыльцом. Не осматриваясь, он решительно поднялся к двери и толкнул её. Она поддалась и со скрипом отворилась, впустив Илью в кромешную темноту дома. Сделав несколько шагов по коридору, он замер, услышав шорохи на втором этаже.
Нарастающий страх заставил Илью достать из кармана зажигалку. Крохотный огонёк осветил тесное пространство коридора, и взгляду Ильи предстала картина, заставившая его пульс участиться.
Старые комоды и стулья были завалены растянутыми эластичными бинтами и бандажами для рук, ног, ступней и грудной клетки. В углу, будто в ярости отброшенный в стену, валялся непригодный корсет с разорванными ремнями. За спиной Ильи у двери были беспорядочно свалены пары мужской обуви разного размера. Огонь зажигалки отражался в разбитом зеркале на дверце шкафа.
Наверху снова послышался шорох, теперь уже более отчётливый. Тяжело скрипнули половицы под хромающим шагом. Медленно переступая, хозяин осквернённого проявлениями безумия дома двигался к лестнице, спускающейся со второго этажа в конец коридора, где стоял Илья. От звука шагов молодой человек невольно передёрнулся и выставил зажигалку перед собой в вытянутой руке. Эти шаги, двигающиеся к лестнице, были слишком неровными. Они были настолько неестественно неровными, будто ноги шедшего были ногами двух разных человек. Шаги замерли, и нечто, находившееся наверху, начало медленно спускаться по ступеням.
Когда фигура существа, когда-то бывшего Курбановым, вступила в пятно жёлтого света, в горле Ильи застыл крик бесконечного ужаса.
Перед ним стояло нечто без бинтов и одежды на теле, с руками и ногами разной длины. Человекоподобное существо, покачиваясь, возвышалось над Ильёй. Вся правая часть его тела была костлявой, а на дряблой коже краснела сетка растяжек. Левая сторона сохраняла следы ожирения, хотя и на ней по длинной бедренной кости тянулись следы быстротечного роста. Кожа, бледная и морщинистая справа, слева пятнами переходила в смуглые складки ещё молодого тела.
Но самым ужасным было то, что даже при тусклом свете зажигалки Илья различил в нижней части лица и в телосложении существа черты мёртвого профессора Голенищева.
Невероятным усилием воли заставив двигаться скованные ужасом ноги, Илья бросился прочь, спотыкаясь о кучи старых бинтов. Снаружи его окутал влажный ночной туман. Ледяными руками Илья нащупал в темноте калитку и вырвался на свободу. На бешеной скорости мчась в автомобиле, заставляя себя не думать об увиденном и едва разбирая дорогу, он молился.
Но перед его взором, не исчезая и не тускнея, отчётливо стояло жуткое подобие лица с длинным подбородком профессора и находящимися на разном уровне обезумевшими крысиными глазами доцента Курбанова.
***
Когда шум двигателя стих вдалеке, существо повернулось и из последних сил на ощупь двинулось к шкафу, переваливаясь с длинной ноги на короткую. Оно замерло, глядя в то место, где в темноте угадывались блики разбитого зеркала. Из отражения на него смотрели два чёрных глаза. Оно ощутило боль в черепе и почувствовало, как старческая бледность добралась до висков, готовясь забрать последнее. Правый глаз начал сереть и, хотя тело задрожало в конвульсиях, тонкие профессорские губы непослушно ухмыльнулись, глядя на его судороги, подчиняясь чужой воле. Существо содрогнулось от мучительной рези в голове. Его сознание в последний раз вспыхнуло в крысиных глазах и угасло навсегда.
Ивана Ламеховича Курбанова, декана факультета востоковедения и африканистики, доверенного лица и правой руки покойного профессора Голенищева, больше не существовало.
Автор рассказа: Дарья Лысенко