Витя Николаев из города Эн Московской области родился необычным мальчиком.
Родился – и всё тут, хоть ты тресни! Рос себе тихо и мирно, ниоткуда не падал, ничего подозрительного не ел – разве что слишком уж налегал на «Белочку» и «Мишку на Севере». Но кто мы такие, чтобы его винить?
Витины родители были родителями самыми что ни на есть обычными, прямо как из книжки взятые. Мама шесть дней в неделю работала уборщицей на текстильной фабрике города Эн. По воскресеньям она натирала до зеркального блеска полы квартиры, совсем не предназначенные для того, чтобы в них смотреться, а в перерывах помешивала суп с клёцками вместо картошки, морковки, мяса и прочих ингредиентов. Витин папа обслуживал станок текстильной фабрики города Эн. По воскресеньям он отсыпался, уступая маме домашние обязанности, а потом целую неделю безуспешно пытался нагнать трудовое отставание.
Кроме мамы и папы у Вити была бабушка. Из необычного у бабушки были разве что шкаф с книгами времён императорской России и какие-то ежовые рукавицы, о которых то и дело судачили соседки на лавочке возле дома. И хотя Витю мало интересовали досужие сплетни, именно благодаря этим самым рукавицам бабушка кормила внука «Мишками» под кислыми взглядами родителей, безропотно терпевших столь беспечное распоряжение своей зарплатой.
Так что, как видите, Витина семья была самой что ни на есть примерной ячейкой общества. Но Витю всё-таки угораздило родиться каким-то особенным, хоть это и было совсем не к месту в послевоенное время, когда и без Вити хватало над чем поломать голову.
То, что с Витей не всё в порядке, долго оставалось скрытым даже от вездесущей бабушки. Хотя в этом, конечно, не было его вины. Совсем наоборот: растущий Витя активно подавал признаки своих растущих способностей. Но маму уж больно интересовали зеркальные полы, а папу – выскочившие из станка шестерёнки, после двадцати лет работы на фабрике являвшиеся ему без спросу во сне и наяву. Только этим, пожалуй, и можно объяснить тот факт, что в первые годы жизни Витя вызывал озабоченность исключительно количеством съедаемых им конфет. А озаботиться было чем.
Начать хотя бы с того, как Витя учился читать. В одно из воскресений в мимолётном перерыве между глажкой и готовкой супа, который у всей семьи уже чуть ли не лился из ушей, мама посадила сына на колени и открыла «Мойдодыра».
- Мойдодыр, - устало сказала она, ткнув пальцем в название.
Этого нехитрого педагогического приёма оказалось достаточно, чтобы Витя запомнил целых шесть букв. Когда грамматика пустилась плясать с арифметикой и в тексте наконец появилась буква «ф», Витя утёр нос целой стране, впопыхах дорабатывавшей последний год пятилетки: в свои три года он умел то, на что обычному советскому ребёнку отводится пять.
Когда случайно выяснилось, что в голове трёхлетнего Вити плотно засели целые четверостишия, насторожилась только бабушка. Родители же были уверены, что из-за неприличного количества «Мишек» (возможно, не без содействия «Гусиных лапок») сынок не только не опережает сверстников в развитии, но даже от них отстаёт.
Пока Витя ограничивался цитированием «Мойдодыра», даже бабушка проявляла спокойствие, небывалое для родственников женского пола как таковых – в Советском Союзе и за его пределами. Как и все нормальные дети, внук таскал из буфета сахар, время от времени попадал мячиком в соседку тётю Люсю и измазывался в грязи, играя в партизана. Однако именно эти совершенно обычные занятия привели к тому, что Витин талант наконец всплыл на поверхность. Один раз, вылезая из окопа, Витя получил боевое ранение выстрелом из рогатки. В то время как он старательно симулировал сотрясение мозга дабы избежать ремня, трёпку за него получали родители.
- Распустились! Родители, называется! – на чём свет стоит ругалась бабушка, позабыв своё аристократическое воспитание. – До Виктора уж и дела нет! Завтра он в подвале дымовые шашки поджигать будет, а им всё равно!
- В подвале не будет, - вмешался папа, только продравший глаза после ночной смены. – Он крыс боится и мышей.
В результате непродолжительной перепалки у мамы была отобрана кастрюля с супом, на колени ей был посажен на всякий случай продолжавший симулировать приступы тошноты Витя и наказано в кои-то веки провести время с «несчастным ребёнком». Сама же бабушка отправилась в кухню - доваривать суп и дотирать зеркальные полы.
Мама Вити, давно уже признавшая примат бабушкиного воспитания, недоумённо посмотрела на сына. От безысходности она решила повторить удавшийся когда-то ход с «Мойдодыром». Из-за сидящего на коленях мальчугана мама смогла достать только до нижней полки и сняла с неё древний томик с чёрными каракулями на обложке.
- «Зангези», - прочитала мама.
Зангези – значит, Зангези.
- Введение, - по-дикторски объявила мама преданно глядящему ей прямо в глаза Вите и приступила к чтению вслух.
Мы будем с вами честнее, чем мама была с бабушкой, и расскажем всё без утайки: когда суета на кухне становились громче, едва ли вникавшая в текст мама клевала носом. Когда же на кухне повисала настораживающая тишина, она с трудом разлепляла веки и продолжала читать со случайной строчки.
Витя прилежно слушал. Наконец, когда попытки растолкать в очередной раз захрапевшую маму не увенчались успехом, он соскочил с её колен и отправился к бабушке за заслуженным «Мишкой».
- О чём тебе мама читала? – спросила бабушка, копаясь в буфете.
- Всякое про птичек, - ответил Витя, беря из её рук конфету, и напел: - Вьер-вьер виру сьек-сьек-сьек! Вэр-вэр виру сек-сек-сек!
- Это кто такой, внучок? – удивилась бабушка, не забыв, однако, запереть буфет на ключ.
- Дубровник, бабушка. А пеночка с самой вершины ели, надувая серебряное горлышко: Пить пэт твичан! Пить пэт твичан! Пить…
Витя засунул в рот конфету и замолчал – как и полагается талантливому рассказчику, на самом интересном месте. Бабушка быстро поморгала и глуповато спросила:
- Прям вот так и поёт?
Витя дожевал конфету и без раздумий процитировал:
- «Молчание. Такие утренние речи птиц солнцу. Проходит мальчик-птицелов с клеткой». Бабушка, а что такое «колода плоскостей»?
Стоило бабушке заподозрить неладное, как вся семья снова была поставлена на уши. Ребёнок дословно цитирует Хлебникова! До чего родители довели сына! Что если у него коклюш, туберкулёз, бешенство, золотуха, дифтерия? Всё оттого, что окна нараспашку.
Что поделать? Повели Витю в больницу города Эн. Врачи выслушали сначала родителей, затем отрывок из «Зангези», почесали седые затылки и сказали: знать не знаем, что с ним такое. Надо смотреть мозг.
Надо – значит, надо. Посмотрели врачи Витин мозг да так и осели, а медсестра и вовсе схватилась за сердце и хлопнулась в обморок. Один только главврач остался невозмутимым:
- Всё понятно, - сказал он, ставя медсестру обратно на ноги. – У мальчика вашего мозг – как бы это выразиться – замкнутой формы и конструкции. Что в его голову влетает, так там внутри круги и наматывает, никуда не девается. А лечить мы такое не умеем. Вот если бы у него ветрянка была или грипп какой – это другое дело. А так – умываем руки.
Сказал - и действительно пошёл мыть руки в раковине. А родители пошли к бабушке с повинной, готовые получать по пятое число за открытые окна. И Витю домой повели.
***
Для того чтобы читатель не судил о дальнейших событиях Витиной жизни предвзято, обратимся ненадолго к анналам советской науки.
Сохранились сведения о том, что выдающегося химика Дмитрия Ивановича Менделеева не раз хотели оставить на второй год, а основоположник космонавтики Константин Эдуардович Циолковский и вовсе вылетел из школы после четвёртого класса.
Теперь вернёмся к Вите Николаеву – шестилетнему первокласснику школы города Эн. Учился Витя, как и подобает всем великим умам, не бог весть как. Что по здравом размышлении не так уж и удивительно: если бы для успехов в учёбе достаточно было хорошей памяти, все почтальоны уже давно имели бы высшее географическое образование. Но хуже всего обстояли Витины дела с дисциплиной. В четвёртом классе его разоблачили как главаря подпольного игорного клуба, где благодаря феноменальной памяти он неизменно выигрывал конфеты в «Найди пару». От гнева родителей внука спасла бабушка. «Если ружьё висит, оно должно стрелять,» - безапелляционно заявила она, гладя Витю по голове. Но карточки для игры всё-таки забрала.
Двенадцатилетие запомнилось Вите как день, когда ему впервые разрешили не спать допоздна. Прежде чем рухнуть на кровать после двух смен на заводе, отец посадил сына перед радиоприёмником и приказал:
- Слушай внимательно, завтра расскажешь.
Так Витя первым в семье узнал и навсегда запомнил подробности запуска первого искусственного спутника Земли.
Для решения некоторых задач Витин поразительный мозг, к большому сожалению его близких, оказался непригодным. Когда Вите стукнуло пятнадцать, на летние каникулы его отправили к двоюродной тётке в Ленинград. Её муж спекулировал рентгениздатом и в узких кругах считался крупнейшим коллекционером записей Луи Армстронга. Но по возвращении Вити оказалось, что для воспроизведения джазовых композиций к его памяти не мешало бы приложить основы вокала: все попытки «прокрутить на Вите», как это не без осуждения называла бабушка, зарубежную музыку повлекли за собой только стук по батарее и мамину мигрень.
Школу города Эн Витя закончил неплохо. Из комиссии в лице представителя районо, завуча, директора и учителя некоторыми знаниями предметов обладал только последний. Остальные же, вопреки его протестам, выставили Вите высший балл под впечатлением от пробирающего до дрожи цитирования речи «О культе личности», связь которой с экзаменационным вопросом, будем честны, была весьма сомнительной.
На семейном собрании решено было отправить Витю в Москву, учиться на переводчика. Идея эта, разумеется, принадлежала бабушке. Подсчитав на бумаге общий урон, нанесённый килограммами съеденных Витей «Мишек» доходам семьи, отец нерешительно выразил желание, чтобы мальчик пошёл в пищевую промышленность. Мать попыталась было что-то вставить про сына тёти Люси, закончившего юрфак, но была быстро поставлена на место грозным взглядом пожилой аристократки. Самому Вите нечего было сказать по этому поводу. Зато он мог наизусть выдать все песни Катерины Валенте, в то время как его архивы по пищевой промышленности и юриспруденции пустовали. Это и поставило точку в едва успевшем начаться обсуждении.
Немецкий язык Витя сдавал в два захода. В первый раз взглянув на предлагаемый к переводу текст, он тут же заявил:
- Такого мы не учили.
- Ну хоть теперь выучишь, - усмехнулась пожилая экзаменаторша и шутя вручила незадачливому абитуриенту «Практический курс немецкого языка».
- Ладно, - беспечно ответил Витя и вышел, оставив комиссию обмениваться остротами в его адрес.
Через три часа он вошёл в кабинет последним в очереди и выдал настолько блистательную тираду на немецком, что начавшая было возражать комиссия совестливо замолчала перед талантом, несомненно в разы превосходящим способности собравшихся. История эта со скоростью света облетела университет, не только не теряя в деталях, но даже напротив – солидно ими обрастая. Представители некоторых факультетов искренне верили, что во время первой попытки мальчик с трудом говорил не только по-немецки, но и по-русски. Языковые факультеты, сотрудники которых могли похвастаться непосредственным участием в описанном происшествии, как могли сохраняли фактическую точность повествования. Самая большая погрешность в их версии заключалась в том, что, по словам «очевидцев», во время второй попытки Витя довольно успешно подражал голосу Конрада Аденауэра.
Легче всего давались Вите теоретические предметы. Потрудней обстояли дела с философией. Но и тут оказалось, что Витя вполне может обойтись имеющейся в его запасниках информацией.
- На московский вопрос: «Како веруеши?» - уверенно декламировал он по билету, в котором не понял ни слова, - каждый отвечает независимо от соседа. Им предоставлена свобода вероисповеданий. Строевая единица, камень сверхповести, – повесть первого порядка…
- Достаточно, достаточно, товарищ, – прервал его профессор, имея едва ли не меньшее представление о смысле сказанного, чем декламатор, и уж тем более не ведавший о существовании книги «Зангези». – Кто это вам, говорите, припомнился?
- Чернышевский, - ответил Витя, вполне, однако, допуская, что это мог быть и отрывок из бабушкиного молебника.
Хотя в университете Витя был гостем нечастым, судьба всё-таки свела его с однокурсницей Надей - девушкой привлекательной наружности и интеллигентной внутренности, невестой хоть куда. Тут уж даже бабушка не успела вмешаться. А когда узнала, что Наденька любит Цветаеву, так и передумала вставлять палки в колёса – будет хоть в семье с кем поговорить, а то всё шестерёнки да суп с клёцками по воскресеньям. Вскоре сыграли Витя с Надей скромную, но весёлую свадьбу, и все зажили счастливо. На достаток жаловаться молодой семье не приходилось: Наденька устроилась журналисткой в одну из московских газет, а Витя получил работу в ТАСС, где проработал переводчиком до самой пенсии. А так как счастливые, как говорится, не наблюдают ни часов, ни дней, ни прочих единиц измерения времени, годы пробежали как один, и Витя с Надей сами не заметили, как обросли сначала детьми, а затем и внуками.
А Виктор Николаев всё работал и работал, и дослужился до таких вершин переводческой деятельности, какие его бывшим одногруппникам и не снились. Ни разу не пришлось ему замяться над забытым словом, и платку в нагрудном кармане, какими его коллеги обыкновенно промакивают пот во время синхронного перевода, так и не пришлось коснуться высокого лба, за которым исправно, как часовой механизм, работал удивительный мозг.
Но дано ли человеку вдруг уподобиться машине? И дано ли человеческому мозгу, пусть даже самому выдающемуся, погрешить против простой истины, заключённой в древнем латинском высказывании: ‘Errare humanum est’[1]? Настал день, когда заслуженный переводчик Николаев, почётный работник ТАСС и профессор университета, по коридорам которого до сих пор гуляла легенда о его поступлении, снова оказался у главврача больницы города Эн, в котором жил вместе с любимой женой после выхода на пенсию. Врач этот был, по иронии судьбы, сыном главврача, когда-то заглянувшего в недра невероятного мозга мальчика Вити.
- На что жалуетесь? – спросил главврач, нисколько не смущённый визитом заслуженной особы.
- На память, - устало отозвался ветеран труда, потирая серое от недосыпания лицо.
- Не редкость в вашем возрасте, - заметил врач. – Имена близких помните?
- Помню, - горько вздохнул переводчик. – И дату свадьбы помню, и вчерашний телеэфир помню, и речь Гельмута Коля в восемьдесят девятом тоже помню. И даже знаете, что ещё?
Врач покачал головой.
- «Зангези».
- Зангези?
- Да, «Зангези». Дубровник - вьёр, вьёр, виру, а пеночка - пить пэт твичан. Совсем спать не дают!
- Дело серьёзное, - нахмурился врач. Призадумался, почесал сверкающую под лампой лысую макушку и созвал консилиум.
Хоть за окном уже лет семь как сменилось столетие, до города Эн двадцать первый век дойти ещё не успел. Недолго думая, врачи по старинке заглянули пациенту в голову и не ахнули только потому, что постыдились выглядеть дилетантами в глазах ассистентки Лерочки. Один только главврач оставался спокойным.
- Да у вас тут самый настоящий засор, - невозмутимо заметил он.
- Может, прочистить чем? – шёпотом предложил медбрат.
Главврач посмотрел на него исподлобья.
- А ну-ка, Лерочка, дай-ка мне лучше плоскогубцы.
Не прошло и часа как удивительный мыслительный орган Виктора Николаева, замкнутой формы и конструкции, превратился в орган обычный и несовершенный – простой человеческий мозг. Стоит ли говорить, что речь Гельмута Коля, а за ней и дни рождения семерых внуков стремительно вылетели из его извилистых коридоров, подгоняемые давно рвавшимся на свободу списком покупок, надиктованным Наденькой на прощанье.
Никогда ещё Виктору не спалось так сладко, как в следующую ночь! И хотя жена его теперь нередко возмущалась, когда он оставлял ключи в двери или возвращался с подсолнечным маслом вместо сливочного, бессонница больше никогда его не мучила. Стоило ему положить голову на подушку, как воспоминания – нужные и не очень – уступали место чудесным снам. И только томик Хлебникова с чёрными каракулями на обложке нет-нет, да и всплывал бывало в голове. Смолкнет убаюкивающая музыка, расступятся невиданные деревья, и где-то далеко-далеко, в самой глубине бездонного сознания запоёт пеночка, надувая серебряное горлышко: пить пэт твичан! Пит пэт твичан!
[1] (лат.) «Человеку свойственно ошибаться». А иначе какой же он человек? – Прим. автора.
Автор рассказа: Дарья Лысенко