Наряженное еловое деревце, которое сегодня кажется нам абсолютно естественным атрибутом Нового года, на самом деле прошло долгий, противоречивый и временами даже болезненный путь, прежде чем завоевало сердца россиян. Его история тесно переплелась с социальной жизнью, коммерцией и даже ожесточенными экологическими спорами.
Обычай устанавливать елку на зимние праздники берет свое начало с петровской эпохи. В 1699 году, после возвращения из первого европейского путешествия, Петр I издал указ, предписывающий вести летоисчисление от Рождества Христова, а "новолетие" отмечать 1 января. В ознаменование праздника столицу (тогда еще Москву) велели украсить хвоей – "сосновыми, еловыми и можжевеловыми" ветвями. Важно понимать, что этот указ имел лишь косвенное отношение к будущей рождественской елке: украшения устанавливались снаружи – на воротах, улицах и крышах трактиров, превращая елку в деталь городского пейзажа, а не интерьера.
После смерти Петра I эти рекомендации были основательно забыты. Царские предписания сохранились разве что в убранстве питейных заведений, где елки, привязанные к колу или воткнутые у ворот, служили опознавательным знаком кабаков вплоть до конца XIX века.
Настоящая "домашняя" история рождественского дерева началась с притоком немцев в Петербург в начале XIX столетия. Они привезли с собой усвоенный на родине обычай, и первые рождественские елки в России появились именно в домах петербургских немцев. В русской печати первых десятилетий XIX века это описывалось как особенность чужой культуры. Например, А. Бестужев-Марлинский в 1831 году писал, что у немцев, составляющих едва ли не треть петербургского населения, на столе возвышается деревцо, которое затем предстает перед детьми в полном великолепии.
Путь от роскоши до "воспитательного торжества"
Распространение обычая ускорилось в 1840-х годах благодаря двум факторам: моде на Запад (немецкую литературу, в частности, "елочные" тексты Гофмана) и коммерции.
В авангарде торговли стояли швейцарские кондитеры Петербурга, знаменитые мастера своего дела. Они быстро сориентировались и с конца 1830-х годов начали организовывать продажу уже "готовых к употреблению" елок, увешанных фонариками, игрушками и, главное, кондитерскими изделиями – пряниками, пирожными, конфетами. Цена на полностью украшенную елку в 1840-х годах была ошеломляющей и колебалась от 20 до 200 рублей ассигнациями. На фоне того, что в середине XIX века провинциальные приказчики получали 50-100 рублей в год, а уездные врачи – 180-224 рубля, становится очевидно, что поначалу позволить себе такое "баловство" могла лишь высшая знать и очень богатые "добрые маменьки".
Со временем елка стала символом не только дворянского быта, но и буржуазного благополучия. Предприниматели, купцы, банкиры и лица доходных профессий (врачи, адвокаты, государственные служащие) стремились воспроизвести и даже превзойти дворянский образ жизни роскошью елочного убранства. Например, для профессуры, достигшей признания, елка стала носить обязательный характер, чтобы соответствовать представлению обывателей о материальном достатке чиновников их ранга. Домашняя елка стала знаком принадлежности к "новой", интеллектуальной элите.
К концу XIX века елка переместилась со стола на пол и из угла в центр комнаты, превратившись в средоточие праздничного торжества. Это позволило детям водить вокруг нее хороводы – возможно, этот ритуал был заимствован из троицкого обряда, где ходили вокруг березки.
Педагоги, осознавая возрастающую популярность елки, стремились придать ей "воспитательное значение". Они считали, что праздник должен быть обставлен "эстетическими наслаждениями" и воспитывать в детях добрые чувства, восполняя недостаток семейной любви у бедных детей. Впрочем, религиозный момент в методических пособиях сводился к минимуму или вовсе отсутствовал.
Экологическая тревога и первые природоохранные меры
Широкое распространение рождественской елки не осталось без внимания и вызвало ожесточенную полемику среди экологов, экономистов и публицистов. В последние десятилетия XIX века в печати прошла "антиелочная кампания", инициаторы которой рассматривали вырубку тысяч деревьев перед Рождеством как настоящее бедствие.
Например, писатель И.А.Гончаров в 1870-е годы с тревогой отмечал, что "Крестовский и другие окрестные леса уже стонут и трещат под топорами!". Он выступал за запрет обычая, подсчитывая потенциальный ущерб: "Вот хоть бы в Петербурге примерно двадцать тысяч домов: положить на каждый дом по две елки: будет сорок тысяч елок... Сколько будущих домов, судов, телег, саней, посуды и всего прочего погибает даром!".
Однако на защиту обычая встали другие эксперты. Профессор Петербургского Лесного института Д.М.Кайгородов уверенно заявлял: "С лесом ничего не станет, а лишать детей удовольствия поиграть возле рождественского дерева жестоко". Он полагал, что "в лесу всегда можно вырубить сотню-другую молодых елок без особенного вреда для леса, а нередко даже с пользой".
На этом фоне активно развивалась и системная природоохранная деятельность, не связанная напрямую с рождественской суетой, но подчеркивающая ценность нетронутой природы.
Помимо ученых, важную роль играли и местные активисты. Показательным примером является "Хортицкое Общество Охранителей Природы", основанное 21 мая 1910 года в Екатеринославской губернии учителем Петром Филипповичем Бузуком. Общество насчитывало 79 членов к 1 января 1911 года, а к сентябрю того же года их стало уже 190. Это общество занималось не только распространением знаний о разумном пользовании природой, но и конкретными действиями, например:
- Общество спасло от разрушения несколько красивых скал на Днепре, которые хищные подрядчики-каменотесы разрушали ради собственной выгоды.
- Общество арендовало охоту в общественном саду Хортицкой волости и запретило там охотиться, создав "приют природы" для дичи.
- Общество распространяло семена, луковицы и деревья для населения по дешевой цене.
Эти усилия, однако, часто сталкивались с бюрократией: П.Ф.Бузук сообщал, что в России не было закона, защищающего "красивые виды в природе", а был лишь закон, защищающий исторические виды.
Стоит отметить, что государственный интерес к сохранению лесов в России существовал с давних пор, особенно в контексте обороны. Еще Петр I в 1703 году издал первый указ по лесному законодательству, направленный на охрану корабельного леса, предусматривающий жестокое наказание за его уничтожение. Корабельные леса, такие как дуб, вяз, ясень и лиственница (в 12 вершков и более), были запрещены к самовольной вырубке. В 1729 году, при Петре II, были приняты дополнительные меры по сохранению заповедных дубовых лесов в Казанской, Нижегородской и Астраханской губерниях. С 1817 года были созданы правления округов корабельных лесов (например, Низового в Казани и Северного в Архангельске). В их состав обязательно входили ученый форстмейстер для контроля вырубки и разведения лесов.
От антирелигиозного лома до "советской красавицы"
После революции 1917 года елка, будучи относительно новым и чуждым элементом, оказалась под ударом. Сначала большевики не посягали на традицию. Известно, что в 1918 году Корней Чуковский и А.Н.Бенуа даже выпустили роскошную подарочную книгу для детей "Ёлка", на обложке которой сияла шестиконечная Вифлеемская звезда.
Однако во второй половине 1920-х годов, в рамках борьбы с "религиозными предрассудками", судьба елки была решена. В 1929 году, который получил название "года великого перелома", Рождество перестало быть выходным днем (была введена пятидневка), а елка была объявлена "поповским" обычаем и "религиозным хламом". Детские журналы того времени активно высмеивали детей, мечтающих о елке. Например, на плакатах тех лет изображался "сектант", который заманивал мальчугана, протягивающего руки к елке, думая: "Вот ёлочка нарядная, Заместо червячка. Еще даю конфеты я. Авось, приманкой этой Поймаю простачка".
Возвращение елки произошло вскоре после заявления Сталина от 17 ноября 1935 года: "Жить стало лучше, товарищи. Жить стало веселее". Елка, утратив религиозную рождественскую символику, стала "Новогодней ёлкой – праздником радостного и счастливого детства в нашей стране".
Вместе с елкой в советский ритуал прочно вошли Дед Мороз и Снегурочка, образы которых, сформированные в дореволюционной литературе и городской мифологии, были подхвачены и развиты. Хотя образ Снегурочки как снежной девочки, тающей весной, известен по народной сказке, ее современный облик внучки Деда Мороза во многом обязан литературной традиции, особенно "весенней сказке" А.Н. Островского.
Таким образом, елка, пройдя путь от языческого культа дерева, через царский указ о внешнем декоре и статус символа буржуазной роскоши, через период запрета и идеологической борьбы, одержала полную победу. Она превратилась во "всеобщую любимицу", а ожидание ее появления – в одно из самых счастливых и памятных детских переживаний. Как хранящиеся десятилетиями золоченые орехи и стеклянные шары, елка стала цепкой и прочной частью человеческой памяти, связывая поколения и эпохи.
Представьте себе, что история русской елки – это, в сущности, история дерева, которое оказалось на качелях времени: от немецкой моды к государственному символизму, от обвинений в вырубке лесов до роли "проводника" в коммунистическое детство. Но благодаря своей способности адаптироваться, питаясь как фольклором, так и литературными шедеврами, оно стало не просто зимним атрибутом, а живым зеркалом русского общества и его вечного стремления к празднику и чуду.