Есть в судьбе великих врачей что-то глубоко несправедливое. Тысячи спасённых жизней и полное бессилие перед угасанием близких.
Николай Васильевич Склифосовский, чьим именем сегодня пугают московских пьяниц («В Склиф захотел?»), за свою жизнь вырвал у смерти столько людей, что хватило бы заселить небольшой город. А вот собственную семью уберечь не сумел.
Смерть ходила за ним по пятам с самого рождения.
Хутор с говорящим названием
Будущий спаситель тысяч жизней появился на свет в 1836 году на хуторе под Дубоссарами Херсонской губернии. Хутор назывался Карантин и название это было не метафорой.
Здесь, на краю империи, задерживали путников из чумных мест, здесь же служил писарем отец многодетного семейства Василий Склифосовский.
Двенадцать детей в доме, бедность неизбывная, а тут ещё холера нагрянула...
Мать умерла рано. Отец, и без того еле сводивший концы с концами, совсем сдал. Младших детей пришлось отдать в Одесский сиротский дом.
Так десятилетний Коля Склифосовский узнал, что такое одиночество.
Впрочем, мальчишка не пропал. Учился он истово, будто от книг зависела его жизнь (а она, пожалуй, и зависела). Окончил гимназию с серебряной медалью. В 1855 году поступил на медицинский факультет Московского университета без экзаменов, по отличным оценкам.
Денег не было вовсе. Жил на крошечную стипендию от Одесского приказа общественного призрения. Но знаете, друзья мои, как это бывает с сиротами? Они либо ломаются, либо закаляются до твёрдости стали. Склифосовский закалился.
Обморок на первой операции
Историки медицины любят рассказывать (возможно, приукрашивая), что на первой операции, где юный студент присутствовал в качестве наблюдателя, он грохнулся в обморок.
Падали тогда многие - анестезия только-только входила в практику, кровь лилась рекой, стоны оперируемых разносились по коридорам. Но если Склифосовский и упал, то поднялся он уже другим человеком.
К выпуску в 1859 году это был лучший студент курса.
Куда податься молодому врачу с дипломом, но без связей и денег? В столице не удержаться, там нужен капитал, нужны покровители. Склифосовский вернулся в Одессу, устроился ординатором в городскую больницу. И засел там на целых десять лет.
— Николай Васильевич, — предлагало ему начальство, — принимайте должность главного врача!
— Благодарю покорно, — отвечал упрямый доктор, — мне нужна практика, а не кресло.
Практики хватало с избытком.
Он резал, шил, вправлял, ампутировал по четырнадцать часов в сутки. В двадцать семь лет защитил докторскую диссертацию. И тут же рванул за границу учиться дальше.
Четыре войны и один наркоз
В Германии Склифосовский ассистировал самому Вирхову, тогдашнему светилу патологической анатомии. Работал у знаменитого Лангенбека. Объездил Англию, Францию, Шотландию...
А тут как раз подоспела австро-прусская война 1866 года.
Молодой русский доктор испросил у правительства разрешение и отправился на фронт в составе прусской армии.
Не воевать, разумеется. Оперировать. На передовом перевязочном пункте, под свист пуль и грохот канонады.
— Герр доктор, вы с ума сошли! — кричали ему коллеги. — Здесь стреляют!
— Вижу, что стреляют, — отвечал Склифосовский, не отрываясь от раненого. — А вы мне лучше подайте зажим.
За храбрость пруссаки наградили его Железным крестом. Русский хирург принял награду и поехал дальше учиться.
Потом были ещё три войны: франко-прусская (снова в госпиталях), сербско-черногорско-турецкая (хирургом Красного Креста) и, наконец, русско-турецкая 1877–1878 годов, где Николай Васильевич был уже в качестве ведущего хирурга русской армии.
Современники вспоминали, что на войне Склифосовский неделями не выходил из операционной. Часами стоял над столом, надышавшись эфиром, карболкой и йодоформом. Потом возвращался в палатку с адской головной болью и выпивал маленькую чашечку крепчайшего кофе.
Это был его единственный наркоз.
При этом, как с удивлением отмечали сослуживцы, внешний вид он сохранял безупречный. Его генеральский китель был без единой пылинки, а ботинки начищены.
Война войной, а гигиена прежде всего.
«Русский замок» и другие новшества
Что же такого особенного сделал Склифосовский, что именем его назвали главную скоропомощную больницу страны?
Начну с очевидного: он первым в России внедрил антисептику и асептику.
Звучит скучновато, согласен. А на практике это выглядело так: до Склифосовского хирурги оперировали в сюртуках, часто не помыв руки после вскрытия. Инструменты не стерилизовали. Перевязочный материал использовали повторно.
Результат предсказуем: послеоперационная смертность достигала чудовищных цифр.
Склифосовский всё переменил. Он заставил кипятить инструменты. Обязал мыть руки, ввёл марлевые повязки и добился, чтобы операционные отделялись от общих палат.
— Николай Васильевич, да помилуйте! — возмущались коллеги. — Вы что же, нас обвиняете, что мы "грязнули"?
— Обвиняю, — невозмутимо отвечал профессор. — И себя тоже обвиняю. Мы убиваем больных собственным невежеством.
Послеоперационная летальность в его клинике упала почти до нуля.
Но и это ещё не всё. Склифосовский разработал оригинальный метод сращивания костей при ложных суставах. Это когда перелом не срастается, и кость болтается.
До него такие переломы лечили одним способом, просто ампутировали. А Склифосовский придумал особый распил при котором кости стыковались, как детали конструктора, и срастались намертво.
Метод назвали «русским замком». А точнее - «замком Склифосовского».
Он первым в России применил местное обезболивание спец.раствором (не скажу каким, но тогда это было революцией).
Первым сконструировал аппарат для поддержания наркоза при операциях на челюстях.
Первым провёл успешную гастростомию, то есть создание искусственного входа в желудок.
Первым оперировал на щитовидной железе, на желчном пузыре, на мозговых грыжах...
Словом, друзья мои, куда ни глянь, он везде был первый.
Городок на Девичьем поле
В 1880 году Склифосовский перебрался в Москву и возглавил факультетскую хирургическую клинику. А вскоре стал деканом медицинского факультета Московского университета.
И тут он развернулся по-настоящему.
Медицинские клиники ютились в жалких тесных, тёмных и антисанитарных помещениях. Студентам негде было практиковаться. Больные лежали вповалку.
Склифосовский решил, что так дальше нельзя. Нужен современный клинический городок с отдельными корпусами для каждой специализации, с лабораториями, с операционными, отвечающими последним требованиям науки.
Идея казалась безумной. Денег в казне, как водится, не было, но профессор умел убеждать.
Он собрал купеческие пожертвования, добился государственных субсидий, выбил у городской думы восемнадцать гектаров земли на Девичьем поле, и закипело строительство.
К 1897 году клинический городок был готов. Тринадцать корпусов, более семисот коек, двенадцать научных институтов. Ничего подобного в мире тогда не существовало.
— Мы многому научились у русских! — признал сам Вирхов, приехавший на открытие XII Международного конгресса врачей.
А Склифосовский только пожимал плечами, подумаешь, клиника. Работать надо, а не восторгаться.
Две жены и семь детей
При всех профессиональных триумфах личная жизнь Николая Васильевича была сплошной трагедией.
Первую жену, Елизавету Густавовну (в девичестве Морген), он встретил ещё в Одессе. Она родила ему троих детей - Ольгу, Николая и Константина. И умерла в двадцать четыре года. От тифа.
Великий хирург ничем не мог ей помочь. Тиф не режут скальпелем.
Он остался один с тремя малышами на руках. Казалось, что это конец. Но постепенно боль отступила. А в доме появилась молодая, весёлая, с музыкальным образованием гувернантка. Софья Александровна Шильднер-Шульднер (фамилия, что не выговоришь с первого раза, но что поделаешь) умела находить подход к детям. А потом и к их отцу.
— Софья Александровна, — сказал как-то профессор, — вы делаете нас счастливыми. Не согласились бы вы... остаться навсегда?
Она согласилась.
Второй брак оказался удивительно прочным. Софья Александровна понимала мужа с полуслова, вела хозяйство, не делала различий между пасынками и собственными детьми (а их родилось ещё шестеро: Владимир, Александр, Борис, Николай, Ольга и Тамара).
В доме Склифосовских бывали Чайковский и Бородин, Верещагин и Алексей Толстой. У профессора учился молодой доктор Чехов. Это была счастливая семья.
Но счастье оказалось хрупким.
Смерть по списку
Сначала угас маленький Борис. Потом ушёл Константин, ему было семнадцать лет, от туберкулёза почек.
А в 1890 году...
Старший сын от второго брака, Владимир, учился в Петербургском университете. Юноша увлёкся политикой, вступил в какой-то террористический кружок. (Эпоха была такая: молодёжь сходила с ума от народовольческих идей, бросала бомбы в губернаторов и считала это подвигом.)
Перед рождественскими каникулами Владимир получил задание ликвидировать полтавского губернатора Катеринича.
А Катеринич, как назло, был старым другом семьи. Владимир помнил его с детства, этого добродушного усатого «дядьку», который приезжал к ним в имение, пил чай на веранде, рассказывал анекдоты...
Выполнить задание стало невозможно. Отказаться, значит предать товарищей по кружку, то есть признаться, что «классовый враг» на самом деле хороший человек. Это было немыслимо.
Владимир нашёл третий выход...
Закат
После гибели сына Склифосовский сломался. Он сдал, почернел лицом.
Он ещё работал по инерции, через силу. Возглавил Императорский клинический институт в Петербурге, перестроил его, электрифицировал, открыл первый в России рентгеновский кабинет... Но прежнего огня уже не было.
В 1901 году его свалил инсульт.
— Николай Васильевич, вам нужен полный покой, — говорили врачи.
Он кивал. Да, да, покой, куда ж теперь денешься.
Склифосовский уехал в имение Яковцы под Полтавой (оно принадлежало жене ещё с давних пор). Здесь он когда-то мечтал провести старость: выращивать виноград, тогда на Полтавщине это было в диковинку, разводить сад, лечить крестьян в земской больнице...
Сад он действительно вырастил.
Места вокруг прозвали «маленькой Швейцарией». Построил бесплатную школу для крестьянских детей в память о Владимире. Даже оперировал иногда, ну не мог он отказать людям, которые приходили за сотни вёрст.
Но силы таяли.
30 ноября 1904 года второй инсульт оборвал его жизнь. Николаю Васильевичу Склифосовскому было шестьдесят восемь лет.
Похоронили его тихо, без помпы, на церковном кладбище в Яковцах, рядом с могилой сына Владимира.
Эпилог, которого он не увидел
Друзья мои, если бы история закончилась здесь, это была бы просто грустная история о великом враче и его несчастливой семье. Но судьба приготовила Склифосовским ещё один удар...
Через несколько месяцев после похорон пришла весть, что сын Николай погиб в русско-японской войне. Потом, в Гражданскую, без вести пропал Александр.
А в октябре 1919 года в имение Яковцы въехал отряд анархистов под командованием некоего Бибика.
В огромном полупустом доме оставались только вдова Софья Александровна. она была парализованная и прикованная к креслу. В имении проживала и младшая дочь Тамара. Ольга, слава Богу, успела уехать за границу.
— У нас есть бумага от Ленина, — сказала Тамара, протягивая документ. — Здесь написано, что семью Склифосовского трогать нельзя.
Бандит повертел бумагу в руках. Потом увидел на стене портрет человека в генеральском мундире с эполетами.
— Это кто?
— Мой отец. Он был врачом...
— Генеральская дочка, значит?
Дальше описывать не стану. Вдова Софья Александровна и дочь Тамара погибли от рук бандитов. Их не спасла даже охранная грамота.
Три дня крестьяне не решались хоронить тела, они боялись. Потом всё-таки предали земле, тайком, ночью.
Дом разграбили. Позже в нём устроили институт свиноводства, а в гостевом флигеле «станцию искусственного осеменения». Кладбище разорили, церковь разобрали на кирпичи.
* * *
Из семерых детей Николая Васильевича до старости дожила только одна Ольга, та самая, что успела эмигрировать. Она умерла в 1960 году в Москве, похоронена на кладбище Донского монастыря.
Её потомки живут теперь в Англии.
А «Склиф» стоит до сих пор - громадный, гудящий, никогда не спящий. Каждую ночь туда везут разбившихся, порезанных, отравленных. И там их спасают. Или не спасают, тут как повезёт.
Человек, давший больнице имя, знал это лучше других, то, что иногда не спасают даже самых близких.
Такова, друзья мои, ирония судьбы.