Декабрь выдался на редкость бесснежным и серым. Город, обычно укутанный к Новому году в пушистое, искрящееся покрывало, стоял мокрый и чёрный, словно гигантский уголь, политый дождём. Фонари на центральных улицах отражались в лужах длинными, дрожащими жёлтыми полосами, а витрины магазинов, украшенные мишурой и гирляндами, казались слишком яркими, слишком нарядными на фоне этой унылой реальности.
Катерина Андреевна Орлова шла по скользкому тротуару, закутавшись в длинное шерстяное пальто и глубже засунув руки в карманы. Предновогодняя суета обтекала её, не касаясь. Крики продавцов мандаринов, смех подростков, бегущих с огроменными пакетами из супермаркета, радостные возгласы детей у ёлки на площади — всё это было словно за толстым стеклом. Для неё, тридцатипятилетней одинокой женщины, работающей бухгалтером в небольшой фирме, Новый год давно перестал быть праздником. Он стал своеобразным рубежом, точкой отчёта, после которой нужно было ставить новые цели в ежедневнике и с новой силой чувствовать, как время безжалостно утекает сквозь пальцы.
Последние пять лет она встречала праздник одинаково: купить небольшой набор продуктов (салат оливье на одну порцию, кусочек сельди, бутылочка шампанского), дождаться боя курантов, чокнуться бокалом с экраном телевизора, где улыбающиеся ведущие желали «счастья, здоровья и любви», и лечь спать под завывание ветра за окном. Утром первого января она просыпалась с тяжёлой головой и таким же тяжёлым чувством пустоты в груди. Никаких гостей, никаких звонков от близких (близких, по сути, и не осталось — родители уехали на юг, друзья обзавелись семьями), никакого волшебства.
Вот и сейчас, глядя на витрину кондитерской, уставленную роскошными тортами в виде снеговиков и шампанских бутылок, она почувствовала знакомую, тоскливую тяжесть. Она уже мысленно составляла список: крабовый салат в пластиковом контейнере, два яблока, «Советское» шампанское… И вдруг её осенило.
Мысль пришла не как озарение, а как тихий, настойчивый внутренний голос, который она обычно заглушала работой или сериалами. «А что, если… не для себя?»
Она остановилась посреди тротуара, и какой-то спешащий мужчина недовольно буркнул, обходя её. «Что, если найти такого же? Такого же одинокого, затерявшегося в этой суете человека, для которого Новый год — это не ожидание чуда, а просто ещё один длинный, тёмный вечер? Что, если подарить ему этот праздник? Настоящий, с подарком, с хлопушками, с накрытым столом? Не из жалости. А просто… чтобы он не был один».
Идея казалась безумной, даже немного опасной. Идти к незнакомцу? В наше время? Но чем больше она об этом думала, возвращаясь в свою тихую, стерильно чистую однокомнатную квартиру, тем больше идея обрастала деталями, становясь не фантазией, а почти планом.
«Не через объявления, — рассуждала она, сидя за чашкой чая. — Там могут быть странные люди. Надо… найти самому. Просто увидеть. Почтальона, который всегда один. Или старушку из соседнего подъезда, которая выходит только за хлебом. Или…»
На следующий день она начала свои, как она мысленно их называла, «наблюдения». По дороге на работу она обратила внимание на сторожа в маленьком скверике — сухонького старичка в огромной телогрейке, который, невзирая на слякоть, методично подметал дорожки. Он курил, глядя куда-то вдаль пустыми глазами. «Возможно, — подумала Катерина.
В обеденный перерыв она зашла в небольшую библиотеку рядом с офисом. Там, за столом выдачи, сидела женщина лет шестидесяти, с аккуратно убранными в пучок седыми волосами. Она читала книгу, и на её лице была такая глубокая, сосредоточенная отрешенность от мира, что стало ясно — её жизнь протекает здесь, среди тишины и страниц. «Или она…»
Но что-то останавливало. Слишком откровенно, слишком навязчиво. Как подойти? Что сказать? «Здравствуйте, я вижу, вы одиноки, давайте вместе встретим Новый год»? Звучало как начало плохого анекдота или сюжета для криминальной хроники.
План созрел неожиданно. Вспомнился старый деревянный дом на самой окраине её района, там, где город уже переходил в частный сектор и дачи. Дом, который она часто видела из окна автобуса. Небольшой, серый, с покосившимся забором и вечно закрытыми ставнями. Никаких признаков жизни: ни детских санок у крыльца, ни гирлянд на окнах, ни следов на снегу (когда он всё-таки выпал). Дом-призрак. В нём явно жил кто-то один. И жил тихо, отрешённо от всех праздников.
Решение было принято. Двадцать девятого декабря, после работы, Катерина отправилась в тот район. Она несла с собой не только решимость, но и странную смесь страха и волнующего предвкушения. В руках у неё был небольшой, но красивый свёрток — тёплый клетчатый плед, который она купила в подарок. «На всякий случай. Чтобы было с чем прийти».
Дом выглядел ещё более заброшенным вблизи. Краска на наличниках облупилась, крыльцо скрипело под ногами. Занавески на окнах были плотными, непрозрачными. Катерина глубоко вдохнула морозный воздух и постучала. Стук прозвучал глухо, как по пустоте.
Долго ничего не происходило. Она уже собралась уходить, почувствовав облегчение и разочарование одновременно, когда услышала лязг щеколды. Дверь приоткрылась на цепочку. В щели показалось лицо. Не старушечье, как она ожидала, а мужское. Лет пятидесяти, не больше. Усталое, с глубокими морщинами у глаз и вокруг рта, с щетиной на щеках. Но глаза… глаза были не пустыми и не озлобленными. Они были очень внимательными и настороженными.
— Да? — голос был низким, хрипловатым от долгого молчания или от чего-то ещё.
Катерина растерялась. Она готовилась к одинокой старушке, а тут мужчина.
— Здравствуйте, — заговорила она, сбивчиво. — Меня зовут Катерина. Я… я живу недалеко. И я… у меня к вам необычная просьба. Вернее, предложение.
Мужчина молча смотрел на неё. Он не захлопнул дверь, и это уже было хорошо.
— Видите ли… — она чувствовала, как краснеет, и ненавидела себя за эту несвойственную ей неуверенность. — Скоро Новый год. И мне подумалось… что, возможно, вам, как и мне, не с кем его встречать. И… я хотела бы предложить встретить его вместе. Не здесь, конечно! — поспешно добавила она, увидев, как его брови поползли вверх. — Я могу купить всё необходимое, мы можем вместе накрыть стол, как следует… Чтобы было не одиноко. Вот.
Она протянула свёрток с пледом. — Это вам. Просто так.
Молчание затянулось. Катерина уже мысленно прощалась со своей затеей, считая её полным провалом. Но мужчина медленно, не отводя от неё глаз, снял цепочку и открыл дверь.
— Заходите, — сказал он просто.
Она переступила порог. Внутри пахло старым деревом, пылью, лекарственными травами и… красками. В прихожей было темно, но из соседней комнаты лился мягкий свет. Мужчина прошёл вперёд, и она последовала за ним.
То, что она увидела, заставило её застыть на месте. Это была не кухня и не гостиная в обычном понимании. Это была мастерская. Большая комната, залитая светом от мощной лампы на длинном кронштейне. Везде стояли мольберты, некоторые с натянутыми холстами, некоторые пустые. На полках в творческом беспорядке лежали тюбики с красками, банки с кистями, папки с бумагой. А на стенах… На стенах висели картины. Несколько пейзажей — угрюмый лес, бурная река, тихое озеро на закате. Но в основном — портреты. Женские лица. Одно и то же лицо, написанное в разных ракурсах, с разным настроением: задумчивое, улыбающееся, печальное. Лицо красивой молодой женщины с тёмными, как спелая смородина, волосами и большими, тёмно-карими глазами.
— Я… я не знала, — пролепетала Катерина, не в силах оторвать взгляд от портретов.
— Меня зовут Виктор, — сказал мужчина, наблюдая за её реакцией. — Виктор Сергеевич. А это… — он махнул рукой в сторону картин, — это Лиля. Моя жена.
Он сказал это в прошедшем времени. И по тому, как сжались его губы, Катерина всё поняла.
— Она… её нет? — тихо спросила она.
— Пять лет, — так же тихо ответил Виктор. — Рак. С тех пор Новый год… он для меня просто дата в календаре.
Он подошёл к небольшой, заваленной склянками и тюбиками тумбочке, служившей, видимо, и кухонным столом. На ней стояла электрическая плитка и одинокая кружка.
— Я не хотел вас пугать, — сказала Катерина, чувствуя, как её первоначальный план рушится, обнажая что-то более глубокое и серьёзное. — Я просто… мне тоже одиноко. И я подумала, что, может, если объединить два одиночества… получится не так пусто. Но я вижу, вы… вы не совсем один. Она с вами. Здесь.
Он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. Потом кивнул.
— Да. Она здесь. Но разговаривать с портретами… это сродни безумию. А с живым человеком поговорить… это, наверное, полезно. Садитесь. Если не боитесь запутаться в моих декорациях.
Он придвинул ей табурет, смахнув с него палитру и тряпку. Сам сел на скрипящий стул у мольберта.
Так начался их странный вечер. Катерина не стала настаивать на походе в магазин. Вместо этого они просто разговаривали. Сначала осторожно, общими фразами. Потом всё глубже. Она рассказала о своей работе, о том, как после смерти родителей и расставания с давним парнем её жизнь превратилась в рутину. Он рассказал о Лиле. О том, какая она была: жизнерадостная, шумная, обожавшая праздники. Именно она украшала этот дом к Новому году так, что его было видно за версту. Именно она собирала за этим столом (он указал на заваленный красками стол) всех друзей, пекла торты, смеялась громче всех.
— После неё я не мог, — признался Виктор, глядя на свои руки, испачканные в синей и охристой краске. — Вынести ёлку, гирлянды, её смех, которого больше нет… Легче было закрыться. Остаться с ней здесь, на холстах. Я пытался писать других… но выходила только она.
— Они прекрасны, — искренне сказала Катерина, глядя на портрет, где Лиля смеялась, запрокинув голову. — В них столько жизни.
— В них вся моя жизнь, — поправил он.
Наступила пауза. За окном окончательно стемнело.
— Знаете, Виктор Сергеевич, — заговорила Катерина, — а ведь Лиля, наверное, не хотела бы, чтобы вы так… хоронили себя заживо вместе с ней. Она бы, наверное, хотела, чтобы в этом доме снова пахло мандаринами и хвоей. Хотя бы раз в год.
Он не ответил, просто смотрел в пол.
— Я не предлагаю забыть. Это невозможно. Но, может быть… можно вспомнить её по-другому? Не в тишине и темноте, а так, как она любила — с огнями, с угощением, с… ну, с гостьей, в конце концов.
Он поднял на неё глаза.
— Вы очень настойчивы для незнакомки.
— Я бухгалтер, — улыбнулась она. — Мы любим, чтобы всё сошлось. И сейчас у меня в плане значится «подарить праздник одинокому человеку». План надо выполнять.
В углу его губ дрогнуло что-то похожее на улыбку.
— Ну, если по плану… Тогда давайте выполнять.
Тридцать первого декабря, в два часа дня, Катерина снова стояла на пороге этого дома. Но теперь с ней были огромные пакеты из супермаркета. Виктор открыл дверь. Он был побрит, волосы, пусть седые, были приглажены. Он даже надел чистую, хоть и поношенную рубашку.
— Проходите, главный бухгалтер, — сказал он, и в голосе его прозвучала лёгкая, едва уловимая игра.
Они принялись за работу. Сначала расчистили большой старый стол в центре мастерской, отнесли мольберты и холсты к стенам, накрыли стол скатертью, которую Катерина принесла с собой — с новогодним рисунком. Потом началась магия приготовления. Катерина, оказалось, неплохо готовила, просто ей давно не для кого было это делать. Виктор помогал — резал овощи неумело, но старательно, доставал из чулана старую, но целую посуду. Они разговаривали. О книгах (он оказался начитанным), о музыке (у него была коллекция виниловых пластинок), о путешествиях, о которых оба только мечтали.
К семи вечера стол ломился. Были и салаты (не только оливье, но и «Селедка под шубой», и винегрет), и запечённая курица с яблоками, и мандарины, и шоколадные конфеты. Катерина принесла небольшую искусственную ёлочку и гирлянду. Они украсили её старыми игрушками, которые Виктор, поколебавшись, достал с антресолей — хрупкими шарами, с которых он смахнул пыль, и картонными снежинками, которые, как он признался, вырезала Лиля.
Когда всё было готово, они сели за стол. Наступила небольшая, но не неловкая пауза.
— Я, наверное, должен сказать тост, — сказал Виктор, наливая в бокалы шампанское. Он поднял свой бокал, глядя на портрет жены на стене. — За тех, кого с нами нет. И кто, наверное, рад, что тишина в этом доме наконец-то кончилась.
Они чокнулись. Звук хрусталя был чистым и звонким.
— А я, — сказала Катерина, — хочу выпить за неожиданные встречи. За то, что иногда самое безумное решение оказывается самым правильным.
Они ели, пили, разговаривали. Виктор рассказал несколько смешных историй из своей молодости, из жизни с Лилей. Катерина поведала о смешных курьёзах в своей бухгалтерии. Они смеялись. Настоящим, лёгким смехом. И в какой-то момент Катерина поймала себя на мысли, что не чувствует того гнетущего одиночества, которое преследовало её все эти годы. Она чувствовала себя… на своём месте.
За полчаса до курантов Виктор неожиданно встал и подошёл к одному из мольбертов, затянутому тканью.
— Я хочу вам кое-что показать. Не смог сегодня удержаться, — сказал он и снял покрывало.
На холсте был почти законченный пейзаж. Но не угрюмый, а светлый. Зимний лес, пронизанный лучами низкого солнца. Сугробы искрились голубым и розовым, на ветвях елей лежали шапки пушистого снега. И на переднем плане, на заснеженной тропинке, стояла женская фигура в ярко-красном пальто. Лицо было повёрнуто так, что его не было видно, но в позе, в наклоне головы чувствовалось ожидание, радость, предвкушение праздника.
— Это… я? — прошептала Катерина.
— Это ты, — подтвердил Виктор. — Точнее, тот луч света, который зашёл в мою берлогу и заставил вспомнить, что краски бывают не только тёмных оттенков. Спасибо тебе.
Он сказал «тебе», а не «вам». И Катерина поняла, что это и есть самый главный подарок.
Пробили куранты. Они смотрели телетрансляцию с Красной площади, загадывали желания. Катерина загадала, чтобы в следующем году в этом доме снова пахло хвоей и мандаринами. И чтобы у Виктора получилось написать новый пейзаж — уже без тени печали.
— А что вы загадали? — спросила она.
— Я загадал, чтобы ты не пожалела о своей безумной идее, — улыбнулся он. — И, кажется, оно уже сбывается.
Под утро, когда бокалы были пусты, а мандарины съедены, Катерина собралась уходить. На пороге Виктор протянул ей небольшой свёрток.
— Это тебе. Не подарок. Так… сувенир.
Дома она развернула его. Это была небольшая картина, миниатюра на картоне. Тот же зимний лес, но крошечный, уютный. И на тропинке — две маленькие фигурки. Одна в красном, другая — в тёмно-синем. Они шли рядом.
Катерина повесила миниатюру на стену напротив кровати. Ложась спать уже под утро первого января, она не чувствовала привычной пустоты. Она чувствовала тихую, тёплую усталость и странное, щемящее чувство счастья. Она подарила праздник одинокому человеку. А он, сам того не зная, подарил ей нечто большее — ощущение, что она не просто существует, а может что-то изменить. Что её жизнь может быть не только чередой одинаковых дней, а историей. Историей, в которой, как оказалось, было место не только для неё самой.
А за окном, наконец, пошёл снег. Крупный, пушистый, настоящий новогодний снег. Он застилал серый город, превращая его в ту самую сказку, в которую они с Виктором поверили этим вечером. Ненадолго. Но этого было достаточно, чтобы знать — чудо возможно. Особенно если сделать для него первый шаг. Даже если этот шаг кажется безумным.
