Когда мы с мужем Максимом получили в наследство старый дом его бабушки в деревне, это казалось подарком судьбы. Городская однокомка против просторного дома с печкой и яблоневым садом! Единственной, кто был против переезда, была моя свекровь, Галина Петровна.
В день, когда мы показали ей отремонтированную детскую, она побледнела и, сжав мне руку, прошипела: «Лена, клянусь, что бы ни случилось… не рожай в этом доме. Отвези меня в город, роди там». Я отмахнулась: «Мама, это же предрассудки! Дом прекрасный». Она только покачала головой: «Здесь не все просто. Бабушка Максима… она тут не одна умерла».
Мы с Максом посмеялись. Свекровь всегда была немного суеверной. И вот, когда я была на седьмом месяце, началось.
Просыпаясь ночью, я все чаще слышала, как в пустой детской скрипит половица. Ровно три раза: скрип… пауза… скрип… скрип. Как будто кто-то неспешно прохаживается туда-сюда у кроватки.
Макс ничего не слышал. «Тебе показалось, — гладил он мой живот. — Или ветер». Но ветра не было. Потом в доме стал появляться запах. Неприятный, сладковато-медицинский, как в старых больницах. Он возникал ни с того ни с сего в коридоре или на кухне и так же внезапно исчезал.
Пиком стал день, когда я зашла в детскую и застыла. Кресло-качалка, которое стояло в углу, плавно раскачивалось. Само по себе. Как будто кто-то только что встал с него. В комнате было леденяще холодно, хотя на дворе стоял август.
Я позвонила Галине Петровне. Услышав мой дрожащий голос, она вздохнула: «Я боялась этого. Это она. Первая жена моего отца, Анна. Она умерла здесь в родах вместе с ребенком. Ей было восемнадцать. Говорят, ее душа не успокоилась и ищет своего младенца».
У меня по спине побежали мурашки. «Почему ты сразу не сказала?!» — почти закричала я. «А ты бы поверила?» — тихо спросила свекровь.
С этого момента кошмар стал нарастать. Я видела ее. Неясный силуэт женщины в старомодном платье в конце темного коридора. Она просто стояла и смотрела в мою сторону. Я чувствовала на себе этот взгляд — полный такой бездонной, ледяной тоски, что кровь стыла в жилах.
Я умоляла Максима уехать, хотя бы до родов. Но он думал о моей психике и деньгах, вложенных в ремонт. «Это гормональные страхи, Лен. Держись. Все будет хорошо», — убеждал он. А я сходила с ума от ужаса.
Роды начались внезапно, на две недели раньше срока. Страшная метель, о которой не предупреждали, отрезала деревню от города. «Скорую» не было шансов дождаться. Макс в панике метался по дому, а я, понимая, что рожу здесь, помнила только ледяные глаза той женщины в коридоре и слова свекрови: «…не рожай в этом доме».
Боль была адской. В какой-то миг, между схватками, я увидела ее четко. Она стояла в углу нашей спальни. Молодая, бледная, в окровавленном платье. Ее взгляд был прикован к моему животу. Но в нем не было злобы. Только бесконечная, всепоглощающая жалость и грусть. И в тот миг я поняла. Она не приходила, чтобы навредить. Она приходила, чтобы предупредить. Показать, чем закончилась ее история.
Когда раздался первый крик моей дочери, тень Анны просто растаяла, как дым. Запах больницы исчез. А вместе с ним ушло и ледяное присутствие, висевшее над домом все эти месяцы.
Сейчас моей Лике уже год. Дом странно преобразился. В нем светло и тихо. Половицы в детской больше не скрипят по ночам. Иногда мне кажется, что Анна просто ждала, чтобы кто-то прожил эту историю за нее и выжил. Чтобы разорвать проклятие этого места.
Но я до сих пор не могу зайти в ту спальню после наступления темноты. А когда качаю Лику в том самом кресле, всегда оставляю его неподвижным. На всякий случай. Потому что некоторые предупреждения, даже от потусторонних сил, стоит слушать. Особенно если они произносятся с такой леденящей тоской.