Степан Аркадьевич знал Черепановых почти всю свою сознательную жизнь. Двадцать с лишним лет жили они бок о бок. Он помнил, как они только приехали сюда — шумные, дружные, немного чужие в этом сонном мирке. Глава семьи, Борис-старший, крепкий рукастый мужик, быстро наладил дело — занимался стройматериалами. Жена его, Антонина Павловна, заправляла небольшим продуктовым магазином, пристроенным прямо к их дому. Степан Аркадьевич частенько захаживал к ним по-соседски, то за хлебом, то просто перекинуться парой слов с младшим сыном, Леонидом.
Но этим утром что-то было не так.
Степан Аркадьевич, как обычно, вышел размять старые кости. Шесть утра. Магазинчик Черепановых, который всегда открывался ровно в шесть, сегодня был закрыт. Свежий хлеб и ящики с молоком стояли у роллетной ставни, сиротливо ожидая своего часа. Это было странно. Непохоже на них. Он подошел ближе, заглянул в щель забора. Во дворе было тихо. Слишком тихо. Обычно в это время тут уже во всю кипела жизнь: кто-то возился с машиной, женщины выносили мусор, смеялись дети.
Сердце неприятно екнуло.
Чувство смутной тревоги заставило Степана Аркадьевича толкнуть калитку. Она поддалась без скрипа. Открыта. Он шагнул во двор. Дверь в дом тоже была приоткрыта, из щели тянуло затхлым, неподвижным воздухом.
— Черепановы! — крикнул он. — Есть кто живой?
Ответа не последовало.
Он вошел в прихожую. А потом — в большую гостиную. И ноги его тут же подкосились от ужаса.
То, что он увидел, навсегда въелось в память. Это было похоже на жуткую, извращенную инсталляцию безумного художника. С потолочной балки, ровными рядами, свисали тела. Десять тел! Взрослые, дети… он узнал их всех. Их руки были туго стянуты за спиной проволокой. На глазах — плотные повязки. Уши забиты ватой, рты заклеены армированным скотчем. Ноги едва не касались пола, мерно раскачиваясь в своем последнем танце. Они не просто висели. Они словно были спланировано расставлены!
Степан Аркадьевич задыхаясь попятился, и спиной наткнулся на что-то. Обернулся. Это была дверь в соседнюю комнату. Он толкнул ее дрожащей рукой. На кровати, аккуратно уложенная, лежала Антонина Павловна, глава семьи. Тоже мертвая. Ее лицо было спокойно, почти умиротворенно. На шее темнел багровый след от удавки.
Через несколько минут улица наполнилась галдежом соседей, а затем — воем полицейских сирен.
***.
Семья Черепановых была на хорошем счету. Три поколения под одной крышей: 75-летняя Антонина Павловна, ее сыновья — старший Борис и младший Леонид, их жены Светлана и Татьяна, дочь Полина. И внуки — от мала до велика. Работящие, непьющие, всегда готовые помочь. Ни долгов, ни врагов. Жили дружно, что для такой большой семьи — редкость.
Что же заставило их всех, в одну ночь, накинуть на головы петлю?
Следователи сбивались с ног. Дом перевернули вверх дном. И нашли их. Дневники. Несколько толстых общих тетрадей, исписанных убористым, почти каллиграфическим почерком. Это были не просто записи. Это были жуткие инструкции. Четкие, методичные, пугающие в своей обыденности предписания для ритуала, который семья выполняла на протяжении последних десяти лет.
Все нити вели к Леониду, младшему сыну. Соседи вспоминали, что лет пятнадцать назад с ним случилась беда — попал в аварию на мотоцикле, сильно ударился головой. После этого он почти перестал говорить, замкнулся. А потом, в 2007-м, умер отец, Борис-старший. Рак убил его за пару месяцев. Это стало для всей семьи страшным ударом.
Соседи вспоминали, как на одном из застолий Леонид вдруг встал, глаза его закатились, и он начал вещать низким, хриплым басом, в точности как у покойного отца:
— Я вернусь. Я никуда не уходил. Я смотрю за вами.
После этого он и стал вести дневник. А некогда счастливый дом превратился в зону строгого режима.
Ежедневно в 21: 00 начинался «ритуал». Леонид садился во главе стола, и вся семья — от стариков до самых младших — слушала его бредни. Он утверждал, что отец приходит к нему во снах и диктует свою волю. И они верили. Все они.
В дневниках, исписанных торопливым почерком, следователи читали хронику его безумия.
«Вам нужно отказаться от всего мирского. Мясо — яд. Вино — отрава. Только так вы очистите свои сосуды для моего возвращения».
И они беспрекословно послушались. Семья перестала есть мясо, алкоголь исчез из дома. Жизнь подчинилась строгому расписанию. Дневники описывали все: как стоять, как дышать, как молиться. Последняя запись, сделанная накануне трагедии, леденила кровь своей деловитостью:
«Когда вы повиснете, земля дрогнет, и небо разверзнется. Не бойтесь смерти. В последний момент я приду и подхвачу вас. Я спасу вас от гибели, и мы станем вечными. Мы обретем Свет».
Самое страшное крылось в деталях. Камеры наблюдения соседнего дома зафиксировали, как за два дня до «дня Икс» женщины и дети семьи Черепановых сами заносили в дом пластиковые табуретки и мотки поволоки и веревки. Той самой веревки, что через 48 часов врежется в их шеи.
Они не собирались умирать. Они готовились к чуду.
Почерк в дневниках менялся, и экспертиза показала шокирующие данные: текст писал покойный отец. Как он мог писать его рукой Леонида? Загадка.
Психиатры потом, конечно же, поставят свой вердикт: индуцированный психоз. Это когда один безумец, обладающий властью, заражает своим бредом всех вокруг, стирая границы реальности. Леонид был нулевым пациентом, вирусом, пожравшим мозги родной матери, брата, жены и тем более — детей. Дети... Подростки, у которых была целая жизнь впереди, первая любовь, первый поцелуй. Они позволили связать себе руки. Они сами встали на табуретки.
В ту ночь, с субботы на воскресенье, они следовали инструкции с педантичной точностью.
«Время совершения обряда: с полуночи до часу. Рты заткнуть, чтобы крик не спугнул мой дух. Глаза закрыть, чтобы не видеть страх друг друга. Уши заткнуть, чтобы слышать только мой голос».
Представьте эту картину. Ночь. Душная комната с закрытыми окнами. Десять человек стоят на шатких пластиковых табуретках. Петли уже на шеях. Леонид, возможно, подает знак. У него единственного не был заклеен рот.
— Папа идет, — шепчет он. — Сейчас.
И они одновременно выбивают табуретки из-под своих ног.
В этот момент должен был прийти отец. Должна была дрогнуть земля. Невидимая сила должна была подхватить их, снять напряжение с шейных позвонков, даровать вечный покой.
Но земля не дрогнула.
Было только хрипение, судорожные рывки тел, пытающихся найти опору в пустоте, и скрип натянутых шнуров. Инстинкт самосохранения, должно быть, включился в последние секунды. Кто-то пытался развязать руки за спиной — на запястьях нашли глубокие ссадины. Кто-то пытался дотянуться ногой до опрокинутого стула. Но скотч на ртах глушил крики, превращая их в мычание обреченных.
Отец не пришел.
Леонид обманул их всех, и, возможно, самого себя. Он висел среди них, такой же синий и мертвый, как и те, кого он «вел к свету».
Когда полиция снимала тела, они заметили одну деталь, от которой даже у бывалых оперативников волосы встали дыбом. Расположение тел. Оно будто повторяло корни дерева, свисающие вниз.
Так гласила и последняя запись в тетради: «Станьте корнями, и я стану стволом».