Бабушкины ёлочные шары Надежда нашла на мусорке. Лежали в грязном пакете между гнилыми яблоками и старыми газетами — расписанные вручную, единственная память о человеке, который её вырастил. Она стояла во дворе и не могла пошевелиться. А из окна третьего этажа доносилось бодрое радио и запах свежезаваренного чая.
Три месяца назад всё было иначе.
— Отец переезжает к нам, — сказал Виктор, снимая куртку.
Надежда застыла с кастрюлей в руках. Борщ плеснул на плиту, зашипел.
— В каком смысле переезжает?
— В прямом. Говорит, один больше не может. После мамы три года прошло, а он так и не оправился.
Она молча поставила кастрюлю и вытерла руки полотенцем. Двадцать три года в браке — научилась не говорить лишнего сгоряча. Но внутри похолодело.
— И когда это решилось?
— Сегодня звонил. Квартиру свою сдавать будет, а сам к нам. У нас же две комнаты, места хватит.
Надежда прекрасно знала их двушку в сорок два метра. Одна комната — их спальня, вторая — бывшая детская, где теперь стоял компьютер Виктора и старый диван для редких приездов дочери. Места хватит — это смотря кому.
— А со мной он советовался? Или я уже по факту узнаю?
— Надя, он же отец. Куда ему деваться? Семьдесят четыре года человеку.
Свёкор Геннадий Степанович всегда был человеком непростым. После смерти жены он сильно сдал — похудел, осунулся, стал звонить чаще. Но о переезде речи никогда не шло.
— А его квартира? Трёхкомнатная в центре.
— Сдавать будет. Тысяч тридцать восемь выйдет. Себе на жизнь.
— Себе на жизнь, — повторила Надежда. — А нам за проживание?
— Надя, ну ты что. Он же родной человек. Какие деньги?
Родной человек. Надежда вспомнила, как этот родной человек за все годы ни разу не помог им с ипотекой, хотя знал, что они еле тянули платежи по сорок восемь тысяч. Как на свадьбу подарил набор кастрюль и пожелание «жить дружно». Как ни разу не посидел с внучкой Катей, когда та болела, — то рыбалка, то гараж, то дела.
— Когда он планирует приехать?
— На следующей неделе.
В ту ночь Надежда не спала. Смотрела в потолок и перебирала варианты. Виктор работал из дома три дня в неделю — ему нужен был угол с компьютером. Она сама после смены в поликлинике мечтала о тишине. А свёкор... Свёкор курил. Не в квартире, но запах въедался в одежду, волосы, кожу. После каждого визита приходилось проветривать. И телевизор он смотрел громко — слух уже не тот. И вставал затемно, гремя посудой.
— Витя, мы вообще это обсуждали? — попробовала она на следующий день.
— Надя, человеку плохо одному, он к сыну хочет. Это нормально.
— Нормально — это когда советуются.
— Он мой отец, — отрезал Виктор. — И точка.
Геннадий Степанович приехал через неделю. С двумя чемоданами, связкой удочек и настенными часами с кукушкой — память о покойной жене.
— Здравствуйте, дети, — бодро сказал он с порога. — Принимайте постояльца.
Надежда показала ему комнату. Бывшую детскую пришлось спешно переделывать — компьютерный стол перенесли в угол их спальни, вместо дивана купили нормальную кровать.
— Узковата, — сразу оценил свёкор. — Привык на широкой. И матрас жёсткий, спина болеть будет.
— Это пока временно, Геннадий Степанович. Посмотрим дальше.
— Ну, посмотрим так посмотрим, — хмыкнул он.
Первую неделю Надежда терпела. Свёкор поднимался в половине пятого, включал радио на кухне и громыхал чайником. К семи она была на ногах — разбитая, с тяжёлой головой.
— Папа, может, потише по утрам? — попросил Виктор. — Надя плохо спит.
— А что я делаю? Чай пью. В мои годы рано не встанешь — потом весь день никакой.
На второй неделе свёкор освоил их машину. Виктор дал ключи — съездить на обследование в поликлинику. Геннадий Степанович вернулся через четыре часа с пустым баком и рыбным духом в салоне.
— На рынок заскочил, — объяснил он. — Свежей рыбы взял, давно нормальной ухи не ел.
— Папа, бензин сейчас под шестьдесят рублей литр. Полный бак — три с половиной тысячи.
— Сынок, ну что ты мелочишься. Не каждый же день катаюсь.
Он катался три раза в неделю. На рынок, к приятелям, на рыбалку. Заправлять машину не считал нужным.
— Пенсия у меня восемнадцать тысяч, — рассуждал он. — Квартиру сдаю, деньги на книжке лежат. Мало ли что — болезни, лекарства. Надо иметь запас.
— А квартиранты сколько платят? — не выдержала однажды Надежда.
— Тридцать восемь. Хорошие люди.
— То есть пятьдесят шесть тысяч в месяц получается?
— Около того.
— И бензин залить сложно?
Свёкор посмотрел на неё так, будто она сказала что-то непристойное.
— Наденька, я к сыну пришёл, не к чужим. Неужели родной отец не заслужил, чтобы его на старости лет не считали приживалой?
Виктор вечером высказал ей всё.
— Зачем отца унижаешь? Человеку и так тяжело, мать потерял. А ты каждой копейкой попрекаешь.
— Я не попрекаю. Я не понимаю, почему он со своими деньгами живёт бесплатно и нашу машину использует.
— Потому что он семья!
— Витя, я тоже семья. И я уже месяц не сплю нормально. У меня мигрени. На работе замечания начались.
— Потерпи. Привыкнет, наладится.
Не наладилось.
Через два месяца Надежда обнаружила, что свёкор забрал ключи от гаража и перевёз туда вещи со своей дачи. Два старых шкафа, мешки со снастями, лодочный мотор и комплект резины от машины, которую продал лет десять назад.
— Вы с нами советовались? — спросила она.
— А чего советоваться? Пустой стоял. Я там заодно прибрался, хлам вынес.
Хламом оказались её садовые инструменты и коробка с ёлочными игрушками. Те самые, бабушкины.
— Не знал, что нужное, — пожал плечами свёкор. — Пылилось, думал — мусор.
В то утро, стоя у мусорных баков, Надежда не плакала. Слёзы пришли позже, в ванной, под шум воды. Шары, которые бабушка расписывала сама, — единственное, что от неё осталось. Теперь — ничего.
— Витя, я больше не могу.
— И что? На улицу его выгнать?
— Нет. Но давай обсудим. Снять ему жильё рядом. Или пусть в свою квартиру вернётся.
— На какие деньги?
— На его. Пятьдесят шесть тысяч в месяц.
— Это его деньги. На старость копит.
— А мы на что копим? — Надежда почувствовала, как поднимается давление. — Мы его кормим, бензин оплачиваем, коммуналка на четыре тысячи выросла. А он сидит на накоплениях и копейки не даёт.
— Он родной человек!
— Родной человек не выбрасывает чужие вещи и не занимает гараж без спроса.
Поссорились. Виктор лёг в гостиной. Надежда не сомкнула глаз.
На следующий день она услышала, как свёкор разговаривает по телефону в своей комнате. Дверь была приоткрыта.
— Нормально всё, Петрович. Живу у Витьки, дом — полная чаша. Невестка, правда, смотрит косо, но это её дело. Главное, квартира сдаётся, денежка идёт. Через пару лет, глядишь, внучке на свадьбу подарю хорошо. Или машину себе новую возьму — Витькина уже старовата.
Надежда отступила от двери. Руки дрожали.
Внучке на свадьбу. Катя, их дочь, жила в Москве с женихом уже два года. Свадьбу планировали на следующее лето. И Геннадий Степанович готовился быть щедрым дедом — на деньги, которые копил, живя у них за их счёт.
Вечером она рассказала мужу.
— Ты подслушивала?
— Случайно услышала. Витя, твой отец живёт у нас бесплатно и откладывает на подарки. Тебе это нормальным кажется?
— Он внучке хочет помочь...
— А нам? Мы за три месяца потратили на него тысяч восемьдесят. Бензин, еда, коммуналка. У нас кредит за машину ещё полтора года.
Муж молчал.
— Я не говорю выгонять, — продолжила она. — Пусть участвует в расходах. Или съезжает.
— Он не согласится.
— А ты спрашивал?
Разговор состоялся через неделю. Надежда ушла к подруге.
— Папа, надо обсудить, — начал Виктор. — Ты живёшь у нас три месяца. Расходы выросли. Может, будешь участвовать? Тысяч пятнадцать в месяц на коммуналку и продукты.
Геннадий Степанович побагровел.
— Ты у родного отца денег просишь?
— Не прошу — предлагаю участвовать.
— Это Надька тебя научила?
— Я сам решил. Мы не тянем.
— Вот как, — протянул свёкор. — Мать твоя, царствие небесное, не поверила бы. Растила тебя, а теперь сын денег требует.
— Тогда, может, вернёшься к себе?
— Квартиранты до лета. Неустойка.
— Тогда снимем тебе что-то рядом. Однокомнатную за двадцать — двадцать пять тысяч.
— Чужой угол снимать, когда у сына жильё есть? Совсем уже.
Виктор передал разговор жене, и Надежда поняла — придётся действовать самой.
Она нашла три объявления в их районе.
— Смотри. Однокомнатная на Ленина, двадцать две тысячи. Студия на Мира, девятнадцать. Двухкомнатная на Чехова, двадцать восемь, зато с ремонтом.
— И что?
— Предложи отцу. Скажи — оплатим первый месяц, поможем переехать. Но вместе жить не можем.
— Обидится.
— Витя, я три месяца не сплю. Давление скачет. Если так дальше — сама в больницу лягу.
Он смотрел долго. Потом кивнул.
Геннадий Степанович съехал через две недели. Со скандалом. Взял студию на Мира — самую дешёвую, хотя мог позволить и двухкомнатную.
— Ещё пожалеете, — сказал он на пороге. — Состаритесь — поймёте, каково это, когда родные дети выставляют.
Виктор переживал. Звонил каждый день, извинялся. Отец брал трубку через раз, говорил сухо.
Надежда понимала — муж её винит. Не словами, но взглядами, молчанием, тем, как отодвигался ночью на край кровати.
— Ты правильно сделала, — сказала Катя по телефону. — Дед всегда такой был. Вы просто терпели.
— Папа меня теперь ненавидит.
— Переживёт. Главное — себя сохранила.
Прошло полгода. Свёкор жил в своей студии и постепенно оттаивал. Звонил чаще, приезжал на воскресные обеды. Деньги по-прежнему копил, но иногда привозил рыбу с рынка, овощи от друзей с дачи.
— Спасибо, Геннадий Степанович.
— Да ладно. Свои люди.
Виктор при этих словах отводил глаза. Надежда знала — он не простил. Может, не простит никогда.
Иногда ночью она думала: а вдруг надо было терпеть? Здоровье — не такая уж цена за мир?
Но вспоминала бабушкины шары в грязном пакете у мусорки, свои слёзы в ванной, мигрени, от которых темнело в глазах, — и понимала: иначе не могла.
Правда, легче от этого не становилось.
А на Новый год она купила новые ёлочные игрушки. Простые, фабричные. Повесила на ёлку и долго смотрела, как они блестят.
Не то. Совсем не то.