Соглядатай

Часть 1. Наследство в зелёной обложке

Среда в баре «Последняя капля» пахла кислым пивом, мокрой шерстью и безнадёгой, но именно этот коктейль ароматов я предпочитал любому другому. Я сидел за своим привычным угловым столиком, в тени, полируя взглядом пятно на лакированной столешнице. Я ждал.

В моем ремесле ожидание — половина работы. Я не охотник за привидениями и не экзорцист, как любят думать некоторые. Я — архивариус городской гнили. Люди приносят мне истории, которые жгут им руки, а я плачу им выпивкой или жалкими грошами, чтобы подшить их бред в папки с грифом «Чушь собачья» или «Любопытно». Чаще всего это исповеди безумцев или пьяный трёп, но иногда в куче навоза попадаются жемчужины истинного ужаса.

В тот вечер я даже не успел заказать своё дежурное «тёмное нефильтрованное». Человек, которого я ждал — или думал, что жду, — материализовался из сумрака дальнего угла, словно кусок интерьера, решивший вдруг обрести подвижность.

Я знал его только в лицо. Завсегдатай, парень лет тридцати, из той породы «вечных студентов», что много читают и мало живут. Обычно он выглядел просто помятым, но сегодня на нём лежала печать распада. Недельная щетина казалась серой плесенью на лице, одежда висела мешком, а под глазами залегли тени цвета перезрелой сливы. От него разило не перегаром, а чем-то сладковатым и затхлым. Сырой землёй и гнилыми фруктами.

Он рухнул на стул напротив, не спросив разрешения. Его руки тряслись так сильно, что зубы в его черепе, казалось, выбивали чечетку.
— Ты ведь коллекционируешь это? — голос его был сухим, как шелест старых страниц. — Городские сказки. Всякую хрень.
— Смотря какую, — я лениво откинулся на спинку стула, оценивая клиента. Наркоман? Или белая горячка? — Если ты про крыс-мутантов в метро, то у меня уже три тома таких историй. Не интересно.
— Нет, — он дернулся всем телом, оглядываясь через плечо с животным ужасом. — Это... про меня.

Он вытащил из-за пазухи школьную тетрадь в простой зелёной обложке. Уголки были засалены, бумага вздулась от влаги, словно тетрадь долго держали в сыром подвале. Он швырнул её на стол, будто она была раскалённой.
— Возьми. Тут всё. Может, тебе повезет больше.
— Повезет в чем?
Парень не ответил. Он улыбнулся — жутко, криво, будто лицевые мышцы забыли, как это делается. В этой улыбке не было радости, только судорога облегчения.
— Я передал, — прошептал он, глядя мне прямо в глаза. — Я передал. Теперь очередь за тобой.

Прежде чем я успел задать вопрос, он вскочил и рванул к выходу, сбивая стулья. Бармен, протирая стакан с философским спокойствием, даже не моргнул.
— Эй! — крикнул я, инстинктивно накрывая тетрадь ладонью. — А заплатить за историю?

Я выскочил следом. Улица встретила меня холодным осенним дождём и визгом тормозов.
В сотне метров от бара, на пешеходном переходе, уже собиралась толпа. Жёлтое такси стояло поперёк дороги с вдавленным внутрь лобовым стеклом. Я подошел ближе, расталкивая зевак локтями.
Парень лежал на мокром асфальте. Его тело было выкручено под неестественным углом, но, казалось, не от удара машины. Он лежал так, словно у него до столкновения не осталось ни одной целой кости. А на лице... на лице застыла та самая кривая, облегчённая улыбка.
— Он сам бросился! — орал таксист, бледный как мел, трясущимися руками хватаясь за голову. — Он выскочил прямо под колёса! Но он... он уже падал! Вы видели? Он падал так, будто его ноги отказали! Будто его кто-то толкнул в спину!

Я попятился. Зелёная тетрадь жгла ладонь сквозь карман куртки. Инстинкт самосохранения — тот самый, что позволял мне годами копаться в грязи и не пачкаться — вопил: «Брось это в урну. Уходи. Забудь».
Но профессиональный интерес, эта проклятая игла в мозгу, был сильнее. Я поплотнее запахнул куртку и быстрым шагом направился к метро. Мне нужно было выпить. Но уже не пива.

Моя квартира напоминала склад макулатуры, переживший обыск. Стопки газетных вырезок, коробки с кассетами, пыльные книги по оккультизму громоздились вдоль стен. Единственным чистым местом был дубовый стол, куда я и бросил добычу, щедро плеснув себе в стакан виски на два пальца.
Я включил настольную лампу. Желтый круг света выхватил неровный, скачущий почерк на первой странице.
«Строго для служебного пользования...» — начал я читать, усмехнувшись пафосу вступления.

Но чем дальше я читал, тем меньше мне хотелось смеяться.
Текст был бессвязным, но пугающе детальным. Автор описывал нечто, что он называл «Соглядатай». Не бабайку из шкафа, а паразита. Сущность, что питается страхом и вниманием.
Я сделал глоток виски, чувствуя, как тепло разливается по пищеводу, и прочитал вслух:
«Знакомо ли вам чувство, когда реальность дает трещину? Ощущение чужого взгляда, липкого, как паутина... Соглядатай — гурман. Ему не нужна ваша кровь, ему нужен ваш ужас... Он проталкивает внутрь свой дар — пульсирующий, ледяной комок плоти...»

Я достал телефон и набрал номер Николая. Коля был патологоанатомом с нездоровым интересом к эзотерике — идеальный консультант для таких случаев.
— Артур? — голос Николая был сонным и недовольным. — Два часа ночи. Ты нашел Атлантиду или снова напился?
— Хуже. Нашел дневник самоубийцы. Парень прыгнул под машину у меня на глазах полчаса назад. В тексте описывается какая-то тварь, которая живет в горле.
— В горле? — тон Николая изменился, став профессионально-циничным. — Как фарингит?
— Как "пульсирующий комок чужой плоти". Слушай, он пишет, что эта штука перекрывает кислород и вызывает панические атаки. И что рентген её не видит.
— Звучит как классическая globus hystericus. Истерический ком. Психосоматика чистой воды. Парень был психом, Артур. Выкинь эту макулатуру и проспись.
— Он выглядел так, будто его жевали изнутри, Коля.
— Все мы так выглядим к тридцати в этом городе. Ложись спать.

Я дал отбой. Николай был прав. Рационализм — мой щит. Я снова уткнулся в тетрадь, пытаясь убедить себя, что это просто бред сумасшедшего.
«Для меня он предстал как низкорослый мужчина. Его тело напоминало перезрелый фрукт... Улыбка — разрез на лице, растянутый рыболовными крючками...»

В комнате внезапно стало холодно.
Не так, как бывает от сквозняка из форточки. Холод был плотным, тяжелым, почти осязаемым. Он опускался на плечи, как мокрое, ледяное одеяло. Я поднял глаза от текста. Тени в углах комнаты сгустились, стали бархатно-черными.
Лампочка настольной лампы мигнула. Раз. Два.
— Пробки, — сказал я вслух, чтобы разрушить тишину. Мой голос прозвучал глухо, словно я говорил в подушку.

И тут это случилось.
Сначала — легкое першение. Будто крошка хлеба попала не в то горло. Я кашлянул.
Першение мгновенно превратилось в спазм.
Я попытался вдохнуть, но воздух наткнулся на преграду. Где-то глубоко в глотке, чуть ниже корня языка, что-то шевельнулось. Это не была изжога. Это было твердое, влажное и холодное тело. Живое.
Я вскочил, опрокинув стул. Руки метнулись к горлу, пальцы впились в кожу. Я хватал ртом воздух, но получал лишь жалкие крохи, просачивающиеся сквозь затор. В глазах потемнело, по краям зрения заплясали красные мушки.
«Это акт чудовищного, противоестественного проникновения...» — всплыли в памяти строчки из тетради.

Я пошатнулся и врезался бедром в стол. Стакан с виски полетел на пол, разлетевшись на сотни осколков. Звук разбитого стекла показался мне оглушительным выстрелом в ватной тишине комнаты.
Меня согнуло пополам. Рвотный рефлекс был чудовищным, но меня не рвало. Меня распирало. Словно кто-то невидимый засунул мне в глотку кулак и медленно поворачивал его.

Я упал на колени, царапая ковер. Сердце колотилось о ребра, как птица в клетке. «Инфаркт, — пронеслась паническая мысль. — Аллергия. Отек Квинке. Я умираю».
Я поднял голову, пытаясь сфокусировать расплывающийся взгляд.
В дальнем углу комнаты, там, где стоял старый шкаф с архивами, тень отделилась от стены.
Она не была просто отсутствием света. Она была гуще, маслянистее. Она напоминала силуэт человека с непропорционально узкими плечами и вздутым животом.
Существо не двигалось. Оно наблюдало.

— Гххх... — из моего горла вырвался сиплый, влажный хрип.
Я пополз к ванной. Мне нужно было зеркало. Мне нужно было увидеть.
Каждый дюйм пути давался с боем. Невидимая тяжесть давила на затылок, прижимая лицо к полу. Я чувствовал запах — тот самый, что исходил от парня в баре. Гнилые фрукты и застоявшаяся вода. Запах склепа.

Я ввалился в ванную, ударившись плечом о косяк, и кое-как подтянулся к раковине. Включил холодную воду, плеснул в лицо. Ледяной шок заставил спазм немного отступить — ровно настолько, чтобы я мог сделать судорожный, свистящий вдох.
Я открыл рот и посмотрел в зеркало.
Мое лицо было серым, глаза налились кровью от натуги. Я высунул язык, пытаясь разглядеть, что мешает мне дышать.
Глубоко в глотке, в самой темноте пищевода, ничего не было видно. Слизистая была воспалена, красна, но чиста.
«Псих, — сказал я себе дрожащими губами. — Ты просто впечатлительный идиот, Артур. Начитался ужасов на ночь и словил паническую атаку».

Я уже хотел выдохнуть с облегчением, когда заметил это.
На верхнем нёбе, почти у самых передних зубов, алела свежая царапина. Тонкая, но глубокая, с выступившими капельками крови. Будто кто-то провел по нежной коже острым, грязным когтем.
«...вынимая руку, он обязательно царапнет нёбо когтем — маленькая метка собственности».

Меня снова прошиб холодный пот.
Я опустил взгляд на свои руки, вцепившиеся в край раковины до белизны в костяшках. Они дрожали. Точно так же, как дрожали руки того парня в баре.
Я вернулся в комнату. Тень исчезла, или снова притворилась просто тенью. Тетрадь лежала на столе, раскрытая на середине.
Я подошел к ней, уже не как исследователь, а как жертва. Я перевернул страницу дрожащими пальцами и прочитал дату последней записи. Она была сделана сегодня, за пару часов до нашей встречи.
«Я нашел способ передать его. Он не отстанет, пока не найдет новый сосуд. Прости меня, кто бы ты ни был. Мне просто очень хочется спать».

Я сел прямо на пол, прижимаясь спиной к ножке стола. В горле пульсировал ледяной комок. Я сглотнул, пытаясь протолкнуть его, но он не ушел. Он только стал тяжелее, словно пустил корни.
Мой телефон звякнул — пришло сообщение от Николая: «Если надумаешь вскрывать могилы, зови. Мне всё-таки стало интересно про рентген».
Я посмотрел на экран, потом на тёмный угол комнаты.
— Я тебя вижу, — прошептал я в пустоту, чувствуя себя полным идиотом.
Пустота промолчала. Но осколок стакана, лежащий у моей ноги, медленно, без видимой причины, перевернулся другой стороной.
Игра началась. И я в ней явно не был ведущим.

Часть 2. Улыбка из зазеркалья

Утро не принесло облегчения. Оно пришло серым, пыльным светом, который резал воспалённые глаза, словно битое стекло. Я не спал ни минуты. Каждый раз, когда веки тяжелели, Оно внутри меня шевелилось, посылая волну ледяного спазма по всему телу. Я боялся закрыть глаза. Боялся, что если усну, то проснусь уже не собой.
Попытка выпить кофе закончилась унизительно: жидкость просто вылилась обратно на рубашку. Глотка заблокировалась намертво. Теперь там жил не просто комок, а пробка.
Я посмотрел на себя в зеркало в прихожей. За одну ночь я постарел лет на пять. Глубокие тени под глазами, серая кожа, тусклый взгляд — я превращался в него, того мёртвого парня из бара. Трансформация началась.
— Так дело не пойдет, — прохрипел я своему отражению. Голос звучал как скрежет ржавых дверных петель.

Мне нужно было имя. И адрес. Тетрадь была лишь частью пазла, мне нужно было увидеть место преступления.
Я позвонил знакомому оперу, который был должен мне за то, что я не опубликовал одну грязную историю о взятках в его отделе.
— Имя жмурика — Алексей Ветров, — буркнул опер в трубку через полчаса, шурша бумагами. — Жил на улице Строителей, дом 14, квартира 32. Ключи у матери, но она в отъезде. Артур, не лезь туда. Там... нехорошо. Ребята из опергруппы говорят, внутри сущая бойня, хотя никого, кроме него, там не было.
— Я только цветы возложу, — соврал я, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. — Спасибо.

Дом Ветрова был типичной панельной пятиэтажкой, пропахшей кошачьей мочой и жареной картошкой. Дверь квартиры 32 была опечатана жалкой бумажной полоской. Наивная защита от любопытных.
Я достал набор отмычек. Руки дрожали, мешая работать, но злость — холодная, отчаянная злость загнанного зверя — помогла мне сосредоточиться. Щелчок. Дверь подалась со стоном.

В нос ударил запах. Тяжёлый, сладковатый дух гниения, смешанный с металлическим привкусом крови. Запах безумия.
Я шагнул внутрь и включил фонарик на телефоне. Шторы были задернуты, в квартире царил полумрак.
Полицейский протокол, о котором я читал в своих фантазиях, был бы сухим и казённым. Реальность же кричала.
Это был не погром. Это была война одного человека с пустотой.
Мебель была не просто сломана — она была разгрызена. Ножки стульев перекушены, обивка дивана разодрана в клочья, словно внутри искали клад. Обои висели лохмотьями, открывая бетон, исцарапанный ногтями до мяса. На стенах бурыми мазками, явно сделанными пальцами, были написаны слова: «НЕ СПАТЬ», «ОН СМОТРИТ», «ЛЖЕЦ», «ВЫРЕЖЬ ЭТО».

Я прошел на кухню, ступая по битому стеклу. Пол был усеян осколками посуды и чёрной землёй из перевёрнутых цветочных горшков. В центре стола, пригвождённый огромным кухонным ножом к столешнице, лежал лист бумаги. На нём детским, прыгающим почерком было выведено: «Я отдал его. Теперь я свободен?»
Меня замутило. Он знал, что делает. Он намеренно искал жертву в баре. Он выбрал меня.
— Сволочь, — выдохнул я, чувствуя смесь ненависти и жалости.

Но главный ужас ждал меня в ванной.
Ванна была наполнена тёмной, бурой водой, уже начавшей закисать. Стены забрызганы засохшей кровью так густо, что белой плитки почти не было видно. Но самое жуткое было на зеркале.
Среди кровавых брызг, прямо на стекле, пальцем был нарисован смайлик. Две точки и дуга.
Примитивная, издевательская ухмылка.
Я замер. Это не мог нарисовать Ветров. Судя по положению тела (я видел меловые обводы на полу), он умер в ванне, перерезав себе всё, что можно. Смайлик был нарисован снаружи, поверх брызг крови. Словно кто-то подошел к умирающему, посмотрел на его агонию и оставил автограф.
Кто-то — или что-то — стоял здесь и смотрел, как он умирает. И улыбался.

Внезапно дверь ванной за моей спиной захлопнулась с грохотом выстрела.
Я дернулся, едва не выронив телефон. Луч света заметался по полу, выхватывая бурые пятна.
— Сквозняк, — прошептал я сам себе. Но окна в квартире были закрыты.
Воздух в тесной ванной начал густеть, как кисель. Стало холодно. Изо рта пошёл густой пар.
В зеркале, в том самом, где был нарисован смайлик, что-то изменилось. Моё отражение... оно отставало. Я повернул голову влево, к двери, а отражение всё ещё смотрело прямо.
А потом оно улыбнулось.
Улыбка была шире, чем позволяет человеческая анатомия. Она растянулась до ушей, обнажая мелкие, острые зубы, похожие на иголки.
— Ты сладкий, — прошелестел голос. Он звучал не снаружи. Он звучал внутри моей головы, резонируя в костях черепа, словно вибрация бормашины. — В тебе много желчи. Вкусно.

Комок в горле дёрнулся, резко увеличиваясь в размерах. Я схватился за шею обеими руками, задыхаясь. Отражение подняло руку и прижало палец к стеклу изнутри.
Стекло треснуло.
Тонкая паутинка трещин змеёй поползла прямо к смайлику, грозя разбить барьер между мирами.
Я ударил плечом в дверь. Заперто. Намертво.
— Открой! — заорал я, колотя по дереву.
Вода в ванне за моей спиной забурлила. Из бурой жижи начали подниматься пузыри, лопаясь с мерзким, влажным чавканьем. Что-то всплывало. Бледная, раздутая спина. Мёртвое тело, которого там не должно было быть.
Паника накрыла меня цунами. Я не мог дышать. Я не мог думать. Я просто бил и бил в дверь, сдирая костяшки в кровь.
Оно в ванной начало подниматься. Я слышал плеск воды, слышал влажное шлёпанье босых ног по кафелю.

В последнем рывке адреналина я пнул дверь ногой в районе замка. Старая советская древесина хрустнула и поддалась. Дверь распахнулась, и я вывалился в коридор, хватая ртом пыльный воздух, кашляя и хрипя.
Я не оглядывался. Я бежал.
Спускаясь по лестнице, перепрыгивая через две ступени, я слышал за спиной тихий, рассыпчатый смех, похожий на стук сухих костей.

Я сидел в своей машине, припаркованной в двух кварталах от дома Ветрова. Руки тряслись так, что я трижды ронял ключи, прежде чем попал в замок зажигания.
Я включил печку на полную мощность, хотя на улице было плюс двадцать. Меня колотило в ознобе.
На пассажирском сиденье лежала тетрадь Ветрова, которую я теперь таскал с собой везде, как проклятый талисман.
Страницы. Мне нужно было найти решение. Медицина тут не поможет. Полиция меня запрёт в психушку, а священник вызовет санитаров.
Я набрал номер Игана.
Иган был старым хиппи, который утверждал, что видит ауры, но на деле был ходячей энциклопедией всего паранормального.
— Иган, мне нужна помощь. Срочно.
— Артур? — голос Игана был настороженным. — Ты звучишь как мертвец.
— Я близок к этому. У меня... проблема. Привязка сущности. Очень сильная. Я был в квартире Ветрова. Я видел его.
— Кого?
— Того, кто улыбается в зеркалах. Иган, эта тварь внутри меня. Она растёт. Ветров писал про какой-то метод. «Смотреть». Дуэль взглядов.
— «Смотрение»? — голос Игана стал серьёзным, исчезла его обычная вальяжность. — Это старая техника. Опасная. Если твоя воля слабее, ты просто откроешь ему дверь пошире. Но если у тебя нет выбора...
— У меня нет выбора, — я потрогал шею. Под пальцами кожа была ледяной, и там, под кожей, что-то пульсировало в такт чужому, медленному сердцу. — Я еду к тебе. Готовь всё, что у тебя есть. Соль, свечи, святую воду — плевать. Мы будем его изгонять.

Я завёл мотор. В зеркале заднего вида, на заднем сиденье, было пусто. Но я знал, что я не один в машине.
Теперь я никогда не буду один.

Часть 3. Взгляд, который убивает

Дом Игана, старый двухэтажный особняк на окраине, всегда пах ладаном, старой бумагой и кошачьей шерстью. Сегодня к этому букету примешивался едкий, металлический запах страха.
Иган встретил меня на пороге, бледный, с помповым дробовиком в руках. За его спиной маячил Николай, нервно протирающий очки полой своего медицинского халата.
— Выглядишь как дерьмо, Артур, — честно констатировал Николай, оглядывая меня с профессиональным интересом.
— Спасибо, доктор. У меня в горле живет инопланетянин, а в голове шепчут голоса. Какой диагноз?
— Острый психоз на фоне алкогольной интоксикации, — буркнул он, но в его глазах я видел тот самый научный азарт, смешанный с первобытным ужасом. — Я привез портативный УЗИ-сканер. Давай посмотрим, что у тебя там.

Я рухнул в старое кожаное кресло в гостиной, которая сейчас больше напоминала операционную сатанистов. На полу мелом был начерчен сложный защитный круг, по периметру горели чёрные восковые свечи, а рядом на столике соседствовали медицинские инструменты и монитор УЗИ.
Николай обильно смазал датчик гелем и прижал к моей шее.
— Глотай, — скомандовал он.
Я попытался. Боль пронзила шею раскалённой спицей, дойдя до самого затылка.
Николай побледнел. Он медленно развернул монитор ко мне и Игану.
На экране, среди серой ряби человеческих тканей, пульсировало тёмное, плотное пятно. Оно не было похоже на опухоль или кисту. У него была структура. И у него были... ножки. Тонкие усики, которые глубоко впивались в стенки моего пищевода, словно корни сорняка.
— Господи Иисусе, — прошептал Иган, крестясь левой рукой. — Это материально.
— Это невозможно, — пробормотал Николай, поправляя очки дрожащим пальцем. — Ткани... они нечеловеческие. Плотность меняется каждую секунду. Оно то твёрдое, то жидкое. Это противоречит физике.

— Хватит науки, — я оттолкнул датчик, вытирая шею рукавом. Говорить было трудно, каждое слово царапало глотку наждаком. — Мы будем делать то, что написал Ветров. Метод Взгляда.
Иган кивнул и открыл зелёную тетрадь, которую я привез.
— Тут сказано: «Он питается страхом, но боится прямого взгляда. Превратите свой взгляд в скальпель. Смотрите в его суть, и он сгорит». Артур, ты должен сесть перед зеркалом и вызвать его. Заставить проявиться. И смотреть, пока он не исчезнет.
— А если сгорю я?
— Тогда мы с Колей попытаемся его удержать, — Иган похлопал по прикладу дробовика. — Я зарядил патроны каменной солью. Или добьём тебя, чтобы не мучился.

Мы начали в полночь. Время ведьм и самоубийц.
Я сидел в центре мелового круга, перед большим старинным зеркалом в полный рост. Свет был погашен, горели только свечи, отбрасывая пляшущие тени на стены.
— Приди, — прошептал я в зеркальную гладь. — Я знаю, ты здесь. Хватит прятаться по углам, ублюдок. Покажись.
Тишина. Только гудение холодильника на кухне да тяжелое дыхание Николая.
А потом свечи мигнули. Все разом.
Пламя вытянулось вверх неестественно длинными языками и стало ядовито-синим. Температура в комнате рухнула на десять градусов за секунду. Изо рта пошёл пар, а на зеркале выступил иней.

В зеркале, за моим левым плечом, сгустилась тьма.
Она обретала форму, вытягиваясь из ниоткуда. Сначала — бесформенный пузырь. Потом — очертания тела. Узкие, покатые плечи. Раздутое, водянистое брюхо, натянутое как барабан. И голова... большая, лысая, бугристая, похожая на перезрелую дыню.
Существо шагнуло из темноты зеркала в комнату.
Оно было здесь. Физически. Я слышал влажное шлёпанье его ступней по паркету. Комнату заполнил запах тухлятины, серы и аммиака.

— Смотри! — истошно крикнул Иган. — Не отводи глаз, Артур! Жги его!

Я смотрел. Я вкладывал в этот взгляд всю свою ненависть, всю боль, всё отчаянное желание жить. Я буравил его жёлтые глаза-провалы, его разрез рта, зашитый грубыми чёрными стежками.
Ветров писал, что оно начнет плавиться. Что оно испугается.
Но Соглядатай не плавился.
Он рос.
Он становился плотнее, выше, монументальнее. Его кожа наливалась тёмным, глянцевым блеском, как панцирь жука. Он вдыхал мой взгляд, как нектар. Моё внимание было для него не ядом, а топливом. Самым изысканным десертом.
Существо улыбнулось. Стежки на губах лопнули с влажным треском, и рот раскрылся в невозможной, зубастой ухмылке.
— Спасибо, — пророкотал он. Голос был похож на камнепад в глубокой пещере.

— Не работает! — заорал Николай, пятясь к стене. — Артур, прекрати! Оно становится сильнее!
— Стреляй! — крикнул я, пытаясь встать, но ноги отказали. Паралич. Тот самый, о котором предупреждал Ветров. Я был прикован к стулу собственным ужасом.

БАХ!
Дробовик Игана рявкнул, озарив комнату яркой вспышкой. Заряд соли ударил твари прямо в широкую грудь.
Соглядатай даже не пошатнулся. Соль просто впиталась в его влажную, пульсирующую плоть, как сахар в горячий чай.
Он медленно, с ленивой грацией хищника, повернул голову к Игану. Его рука — длинная, суставчатая плеть — метнулась через всю комнату.
Удар был такой силы, что Иган отлетел к стене, как тряпичная кукла. Отвратительный хруст ломающихся шейных позвонков был слышен отчетливо. Старик сполз на пол и затих, его голова была повернута под неестественным углом.
— Иган! — Николай бросился к нему, но тварь лишь лениво отмахнулась, и доктор полетел в другую сторону, сметая столик с инструментами.

Я остался один.
Соглядатай подошел ко мне. Теперь он был огромным, его лысая голова почти касалась потолка. Он навис надо мной, капая чёрной, вязкой слизью мне на колени.
Он склонился к моему лицу. Я видел поры на его гнилой коже, видел бездну в его зрачках.
— Он соврал тебе, — прошептал монстр, и его дыхание пахло моей собственной смертью. — Ветров был хорошим рабом. Он привел мне свежее мясо. Внимание кормит меня. Страх — приправа, но Внимание — это основное блюдо. Ты смотрел, и ты сделал меня богом.

Он поднял руку. Длинный, холодный палец с чёрным когтем коснулся моего лба.
— Ты смотрел слишком пристально, Артур. Теперь я везде.
Боль взорвалась в моем черепе. Казалось, мозг закипает. Мир перевернулся и погас.

Очнулся я в темноте. Свечи догорели и погасли.
В комнате было тихо, если не считать тихого, ритмичного скулежа Николая где-то в углу.
Я попытался встать. Тело болело так, будто меня пропустили через мясорубку и собрали обратно неправильно.
— Иган? — позвал я.
Молчание.
Я нащупал телефон, включил фонарик. Луч выхватил тело старика у стены. Его остекленевшие глаза смотрели в пустоту с выражением абсолютного ужаса. Он был мертв.
Николай сидел в углу, обхватив колени руками, и раскачивался. Очки разбиты, белый халат залит кровью.
— Он ушел... Он ушел... — бормотал доктор, срываясь на хихиканье. — Внутри... он теперь полностью внутри...

Я подполз к зеркалу. Оно было целым, но теперь казалось дверью в ад.
Я посветил на свое отражение.
Мои глаза. Они изменились. Радужка стала грязно-жёлтой. Зрачки вытянулись вертикально, как у козла.
Изо рта сочилась тонкая струйка чёрной жидкости.
Тетрадь Ветрова валялась на полу, раскрытая на странице с «методом». Теперь, при свете фонарика, я видел то, чего не замечал раньше. Между строк, написанных синими чернилами, проступали другие буквы, нацарапанные чем-то острым, почти невидимые, вдавленные в бумагу: «Ложь. Ловушка. Не смотри. Не верь».
Ветров пытался предупредить. Но основная часть текста была написана под диктовку твари. Я сам открыл дверь и пригласил его на трон.

Теперь выхода не было. Он не просто паразит. Он — хозяин.
Я чувствовал, как комок в горле двинулся вниз, к сердцу.
У меня оставались часы, может быть, минуты, прежде чем я окончательно превращусь в марионетку. Или умру, как Иган.
Я схватил тетрадь и, пошатываясь, пошел к выходу. Николай даже не поднял головы.
Я должен закончить это. Один.

Часть 4. Искусство неуважения

Я не помню, как добрался до дома. Мир плыл перед глазами мутными, акварельными пятнами, звуки ночного города доносились словно сквозь толщу воды.
Моя квартира встретила меня тишиной склепа. Здесь пахло так же, как у Ветрова — сырой землёй, гниением и безнадёгой. Этот запах теперь был частью меня.
Я рухнул на диван, чувствуя, как внутри меня шевелятся чужие мысли. Они были липкими, самоуверенными, тяжёлыми.
«Пиши», — приказал властный голос в моей голове. — «Садись и пиши. Опиши, как я велик. Опиши, как сладок страх. Найди мне следующего. Ты станешь моим пророком».

Моя рука сама потянулась к тетради, лежащей на столе. Пальцы скрючило судорогой. Я должен был стать новым евангелистом гнили. Продолжить цепь.
Я посмотрел на зеркало в прихожей. Мое лицо было маской. Жёлтые глаза, чёрные потеки у рта. Я был монстром.
В этот момент, глядя на своё уродство, я вспомнил смайлик.
Ветров нарисовал его снаружи. Умирая в кровавой ванне, раздираемый на части, он нашёл в себе силы макнуть палец в собственную кровь и нарисовать... улыбку.
Зачем?
Соглядатай — гурман. Ему нужен «дистиллированный ужас». Ему нужна драма. Трагедия. Он питается нашим пиететом перед ним. Мы возводим его в ранг демона, мы боимся его, мы уважаем его силу — и он становится демоном. Мы сами лепим его из своего страха.
Но что, если лишить его величия?
Смайлик — это не страшно. Это глупо. Это пошло. Это абсурдно.
Ветров не успел. Он понял это слишком поздно, когда сил хватило только на рисунок. Но я... я еще жив.

Я отшвырнул ручку. Она ударилась о стену и отскочила.
«Пиши!» — взревел голос, и боль скрутила мои внутренности узлом. Горло перекрыло так, что я захрипел, падая на колени.
— Пошёл ты... — просипел я, сжимая кулаки.
Я встал, шатаясь, и подошел к зеркалу вплотную.
Сущность стояла за моим плечом. Огромная, величественная в своем уродстве, заполняющая собой всё пространство. Она ждала крика. Мольбы. Покорности.
Я посмотрел на его раздутое брюхо. На его пафосные, горящие адским огнём глазницы.
И я улыбнулся.
Это было больно. Кожа на лице натянулась и треснула, кровь потекла по подбородку, но я растянул губы в широкой, идиотской ухмылке.
— Знаешь, на кого ты похож? — прохрипел я, глядя ему в глаза через отражение. — Ты похож на переполненный мусорный пакет, который забыли вынести. Тебя даже демоном назвать стыдно. Ты — просто плесень с амбициями.

Тварь замерла. Её монументальная уверенность дрогнула. Воздух вокруг задрожал, как от перепада давления.
— Не смей... — прошипел он, но голос потерял глубину. Он стал визгливым, дребезжащим.
— О, я посмею. — Я заставил себя рассмеяться. Звук был ужасным, булькающим, но это был смех. — Ты ничтожество. Ты боишься нас. Ты заставляешь нас смотреть, потому что если мы отвернемся или, не дай бог, заржем, ты исчезнешь. Ты — мыльный пузырь из дерьма!

Я схватил со стола чёрный перманентный маркер. Быстрым, резким движением я нарисовал на зеркале, прямо поверх отражения его жуткой морды, свиной пятачок. А потом пририсовал косые глазки.
— Хватит! — взвизгнуло существо.
Его тело начало... сдуваться. Величие уходило. Глянцевая чернота кожи тускнела, превращаясь в серую пыль. Он уменьшался на глазах.
Ему было больно. Моё пренебрежение, мой отказ играть роль жертвы в его спектакле — это была кислота для него.
— Ты хотел мяса? — заорал я, чувствуя, как комок в горле начинает судорожно подниматься, пытаясь сбежать. — Подавись!

Я сунул два пальца в рот, глубоко, до самого корня языка, и резко надавил.
Рвотный позыв был такой силы, что меня подбросило.
Я упал на колени перед зеркалом. Из меня хлынуло.
Это была не просто рвота. Это была чёрная, вязкая жижа, похожая на нефть. В ней корчились мелкие черви, в ней были осколки костей, волосы... И в центре этой лужи, на паркет, с влажным шлепком упал тот самый комок.
Он был размером с кулак. Пульсирующий кусок серой плоти с маленьким, злобным глазом посередине.
Лишённый тела-носителя, он выглядел жалко. Как выкидыш. Как опухоль.
Я вытер рот рукавом. Боль ушла. Осталась только звенящая пустота и дикая слабость.
Комок на полу запищал и попытался уползти под диван, оставляя за собой слизистый след.
— Ну уж нет, — прошептал я.
Я оглянулся в поисках оружия. Мой взгляд упал на полку. Я схватил тяжелый, в твердом переплете том Лавкрафта «Мифы Ктулху» — иронично, чёрт возьми, — и с размаху опустил его на тварь.
Раздался влажный, хрустящий звук, как будто кто-то раздавил гигантского таракана.
Писк оборвался.
Тень в углу комнаты, которая наблюдала за мной все эти дни, дёрнулась, пошла рябью и растворилась. Комната стала просто комнатой. Грязной, разгромленной, вонючей, но пустой.

Я посмотрел на тетрадь. Она лежала на столе — невинная зелёная школьная тетрадка, источник стольких бед.
Я взял её, прошел на кухню и бросил в металлическую раковину. Чиркнул зажигалкой.
Бумага горела неохотно, чадила, но когда огонь добрался до страниц с «методом взгляда», пламя вспыхнуло ядовито-зелёным и взревело, как миниатюрная турбина. Я смотрел, как сгорают слова, которые убили Игана.
— История окончена, — сказал я пеплу.

Бар «Последняя капля» не изменился. Всё тот же кислый запах, всё тот же меланхоличный бармен, протирающий бесконечный стакан.
Прошёл месяц.
Я сидел за своим привычным угловым столиком. Передо мной стоял стакан с тёплым молоком. Алкоголь я больше пить не мог — пищевод был сожжён кислотой той твари, и врачи сказали, что мне повезло остаться с голосом, пусть и таким хриплым, как у старого пирата.
Дверь бара открылась. Вошел молодой парень, нервный, оглядывающийся по сторонам. Он заметил меня и решительно направился к столику.
— Вы Артур? — спросил он шёпотом. — Тот, кто собирает истории?
Я посмотрел на него. В его глазах я видел тот самый знакомый блеск. Страх, смешанный с болезненным любопытством. Одержимость.
— У меня есть кое-что, — парень полез в сумку. — Это аудиокассета. Я нашел её на чердаке. Если её послушать, то начинаешь слышать мысли мёртвых...
Я поднял руку, останавливая его.
— Нет, — мой голос прозвучал как скрежет камней о металл.
— Но... говорят, вы платите за такое.
— Я сменил профиль, парень. Я больше не коллекционер.
— А кто же вы? — он растерянно моргнул, прижимая сумку к груди.
Я улыбнулся. Теперь моя улыбка была шрамом, но впервые за долгое время она была моей собственной.
— Я ассенизатор. Я смываю это дерьмо в унитаз.
Я взял салфетку, написал на ней адрес хорошей клиники неврозов и телефон знакомого психиатра.
— Иди лечись. И выбрось кассету. Пока она не начала слушать тебя.

Парень ушел, обиженный и растерянный.
Я сделал глоток молока. Оно успокаивало обожжённое горло.
В тёмном углу бара, там, где тени были гуще всего, мне на секунду показалось движение. Чей-то внимательный, голодный взгляд.
Я подмигнул темноте и отвернулся.
Пусть смотрят. Главное — не принимать их всерьез.