Вернувшись, в своем просторном, пустом особняке она впервые за долгие годы ощутила леденящее душу одиночество. Ей нужно было с кем-то поговорить. Не с подчиненными, не с партнерами по бизнесу, а с человеком, который знал ее много лет и которому она могла бы доверить эту сокрушительную новость.
Она набрала номер Ивана Анатольевича Баранова. Его спокойный, баритональный голос в трубке действовал на нее умиротворяюще, как всегда.
— Наташ,что случилось? Ты говоришь как-то странно.
— Ваня,мне нужно тебя видеть. Срочно. Можешь заехать?
Через полчаса он был уже в ее гостиной, скинув мокрое от дождя пальто. Иван Анатольевич выглядел, как всегда, собранно и надежно — седеющие виски, умные, внимательные глаза, в которых читалась неизменная готовность помочь.
— Рассказывай,— он сел напротив, отложив в сторону свой телефон. — Ты бледная, как полотно. Что-то с Игорем?
— Хуже, — горько усмехнулась Наталья. — Намного хуже.
И она начала рассказывать. Сбивчиво, путаясь в деталях, она пересказала ему визит Татьяны Ивановны, свою поездку в деревню, встречу с девочкой, которая как две капли воды была похожа на нее в детстве. Говорила о том, что Инна, выгнанная ею невестка, лежит в реанимации с травмой позвоночника и с переломами.
Иван слушал, не перебивая, и его лицо становилось все серьезнее. Когда она закончила, в комнате повисла тягостная пауза.
— Внучка…— медленно проговорил он, словно взвешивая каждое слово. — Наташ, это же… это потрясающе. И ужасно одновременно.
— Что мне делать, Ваня? — в ее голосе прозвучала беспомощность, которую она давно в себе не слышала. — Я не знаю, с какой стороны подступиться. Я… я в полной прострации.
Иван задумался на минуту, его взгляд стал сосредоточенным, деловым.
— Знаешь,я думаю, нам нужно ехать в больницу. Сейчас. Нужно увидеть все своими глазами. Поговорить с врачами, понять реальное состояние Инны. Узнать, что она сама думает, чего хочет. Без этого мы будем блуждать в потемках. Поедем вместе.
Его уверенность и готовность взять ситуацию в свои руки подействовали на Наталью лучше любого успокоительного. Она кивнула, чувствуя, как камень хоть ненамного, но сваливается с души.
— Хорошо. Поедем вместе. Спасибо тебе, мой дорогой друг!
Дорога до больницы заняла больше часа, и все это время Наталья молча смотрела в окно, мысленно готовясь к встрече. Больница встретила их стерильным запахом антисептика, гулкой тишиной длинных коридоров и видом изможденных, испуганных лиц в приемном покое.
Иван взял инициативу на себя. Он нашел лечащего врача Инны, поговорил с ним, в то время как Наталья стояла поодаль, чувствуя, как у нее подкашиваются ноги. Она крепко держала в руках свою сумку, как будто это была ее опора и если она поставит сумку на кушетку, то тут же рухнет без чувств.
— Компрессионный перелом позвоночника,— тихо, чтобы не слышали посторонние, сказал ей Иван, вернувшись. — Сложный случай. Оперировали, сейчас стабилизировали. Но прогнозы… осторожные. Долгая реабилитация впереди, и нет гарантий, что она сможет ходить.
Иван взял Наталью под локоть, словно чувствуя, что она вот-вот упадет, и они направились к палате.
Инна лежала на больничной койке, вся в трубках и проводах, прикованная к аппаратам. Она была бледной, исхудавшей, но в сознании. Увидев в дверях Наталью Дмитриевну, она сначала замерла, ее глаза расширились от чистого, животного ужаса. Потом по ее лицу разлилась алая краска, а из глаз, словно из переполненной чаши, хлынули слезы. Тихие, бесконечные, от которых сжималось сердце.
— Наталья Дмитриевна… — прошептала она, и ее голос был хриплым и слабым. — Вы… вы приехали, — это был не вопрос, а констатация факта.
Наталья медленно подошла к кровати, не в силах отвести взгляд от этого изможденного лица.
— Я приехала,— только и смогла выговорить она.
— Заберите ее,умоляю Вас, — вдруг заговорила Инна, торопливо, испуганно, словно боясь, что ее сейчас прервут и выгонят. — Умоляю вас, заберите Агату! Я знаю, я не имею права Вас ни о чем просить, но… но я больше всего на свете боюсь, что она попадет в детский дом. Как я когда-то. Я не хочу, чтобы она была одна, чтобы ее обижали… Она же Ваша кровь, Наталья Дмитриевна, ваша внучка! Умоляю Вас!
Она рыдала, судорожно всхлипывая, и ее тонкие пальцы сжимали край одеяла так, что костяшки побелели. Наталью пронзила острая, жгучая боль и… стыд. Невыносимый, всепоглощающий стыд.
— Инна…— голос Натальи дрогнул. — Почему? Почему ты ничего не рассказала раньше? Почему не пришла, не написала? Мы бы… я бы…
Она не знала, что именно она могла бы сделать тогда, семь лет назад. Но сейчас ей отчаянно хотелось верить, что могла бы поступить иначе.
Инна подняла на нее полные слез глаза, и в них читалась такая глубокая, въевшаяся в самую душу обида и страх, что Наталья невольно отступила на шаг.
— Я боялась Вас,— выдохнула молодая женщина, и в этих трех словах была заключена вся история их недолгого, мучительного знакомства. — Вы тогда сказали… Вы сказали, что если я еще раз появлюсь в вашей жизни, то я пожалею. Я поверила Вам. Я была так напугана… Я ушла и решила, что мы с дочкой справимся сами. Как-нибудь.
И тут Наталья вспомнила последний разговор с Инной. Свой собственный голос, холодный и беспощадный, свои слова, брошенные в спину уходящей девушке: «И чтобы я больше никогда не слышала о тебе. Иначе ты сильно пожалеешь». Она не угрожала физической расправой, нет. Она говорила о деньгах, о связях, о том, что может с легкостью разрушить и без того шаткую жизнь сироты. И Инна, восемнадцатилетняя, одинокая и беременная, поверила ей. Испугалась настолько, что предпочла нищету и одиночество возможной мести.
От этой мысли Наталью бросило в жар.
Этой ночью она снова не сомкнула глаз. Но на этот раз ее мысли не были хаотичными. Они выстраивались в жесткую, ясную линию. Вид Инны в больнице, ее мольба и ее страх, образ Агаты в бедной деревенской избе — все это сложилось в единую, неопровержимую картину ее собственной вины и ответственности.
Утром, едва занялся рассвет, Наталья приняла окончательное и бесповоротное решение.
Первым делом нужно было все оформить юридически. Доказать родство через генетическую экспертизу, оформить временную опеку над Агатой, пока ее мать не в состоянии о ней заботиться. Наталья Дмитриевна позвонила своему юристу, отдала распоряжения. Голос ее звучал твердо и собранно. В ней снова проснулась «Царица», но теперь она сражалась не за контракт, а за ребенка.
А потом она снова поехала в деревню. Не одна, а с Иваном, для моральной поддержки. Наталья привезла Агате игрушки, новые теплые вещи, пыталась говорить с ней, играть. Сначала девочка сторонилась малознакомой женщины, была настороже. Но детское сердце не может долго оставаться закрытым. Постепенно, поездка за поездкой, ледок недоверия таял. Агата начинала улыбаться, брала Наталью Дмитриевну за руку, доверчиво клала свою маленькую ладошку в ее большую, холеную руку.
И в больницу к Инне они тоже поехали вместе. Именно там, в больничной палате, Наталья увидела то, чего ей так не хватало всю жизнь. Она наблюдала, как Агата, вся превратившись в внимание и заботу, подходила к маминой кровати. Как малышка нежно, по-детски целовала Инну в щеку, поправляла ей подушку, стараясь сделать это как можно аккуратнее, гладила ее по руке, словно пытаясь унять невидимую боль.
И глядя на них, Наталья с острой, почти физической болью осознала, что у нее никогда не было таких трогательных, таких искренних и теплых отношений с собственным сыном. Ее общение с Игорем в детстве сводилось к проверке дневника, к строгим нотациям и редким, подаренным с оглядкой на время, походам в кино. Здесь же, перед ней, была сама суть материнства — безусловная любовь, взаимная поддержка, та самая связь, которую не разорвать никакими силами.
И в тот момент Наталья Дмитриевна Каменева, женщина, привыкшая держать все под контролем, окончательно и бесповоротно поняла: она не допустит, чтобы эти две хрупкие, но такие сильные духом девочки — ее бывшая невестка и ее внучка — снова оказались в нищете и одиночестве. Она исправит свою ошибку. Она даст им шанс. Она построит для них новый дом. И этот дом будет полон тепла, которого ей самой так не хватало все эти годы. Она не допустит, чтобы случилось иначе!
*****
Ожидание результатов генетической экспертизы стало для Натальи Дмитриевны настоящей пыткой. Каждый звонок телефона заставлял ее вздрагивать, а каждое утро начиналось с немого вопроса к самой себе: «А сегодня?» Она, всегда такая уверенная в победе, на этот раз испытывала странное смятение. Что, если это правда чудовищная ошибка? Что, если девочка не ее кровь? Мысль об этом вызывала не облегчение, а щемящую тоску, которую она боялась в самой себе признать.
Когда наконец пришел официальный конверт с печатью лаборатории, руки у нее дрожали. Она вскрыла его в своем кабинете, в полной тишине, отодвинув все срочные документы. Взгляд скользнул по строчкам, полным сложных терминов, и ухватился за главное: «… вероятность родства составляет 99,99%...»
Наталья медленно опустила листок на стол. Никакой бури, никаких сильных эмоций. Только странное, все заполняющее чувство тихой, глубокой уверенности. Теперь это был официальный, неопровержимый факт. Агата — ее внучка.
Дальше началась битва с бюрократической машиной. Сбор справок, хождение по инстанциям, бесконечные очереди и разговоры с чиновниками. Но на этот раз Наталья Дмитриевна шла в бой с невиданной прежде энергией. Она была подобна львице, защищающей своего детеныша. Никакие препоны не могли ее остановить. И вот, наконец, в ее руках оказалась заветная бумага — решение о временной опеке над Агатой Игоревной Синичкиной до момента, пока ее мать не сможет исполнять свои обязанности.
Переезд девочки в особняк прошел тихо и почти незаметно. У Агаты была одна небольшая сумка с немногими пожитками — скромные платьица, застиранная пижама, потрепанный плюшевый заяц и несколько рисунков. Она вошла в огромный, сияющий чистотой дом, не поднимая глаз, и крепко сжимала руку Натальи Дмитриевны, словно боясь заблудиться в этих бесконечных комнатах.
Первая ночь прошла тревожно. Наталья несколько раз подходила к двери детской, прислушиваясь, не плачет ли девочка, но все было тихо.
А утром произошло то, что перевернуло все с ног на голову. Войдя на кухню, Наталья застыла на пороге. Агата, облаченная в новенький, купленный бабушкой халатик, но почему-то в своих стареньких домашних тапочках, с огромным, почти с нее ростом, веником в руках, самоотверженно пыталась подмести крошки, оставшиеся на полу после завтрака.
— Детка, что ты делаешь? — удивленно воскликнула Наталья. — Оставь это, сейчас горничная, тетя Надя, все уберет.
Агата подняла на нее свои лучистые голубые глаза, в которых читалась неподдельная серьезность.
— А Вы разве не видели, что у тети Нади ноги болят? — с детской прямотой спросила она. — Она ходит как уточка. Ей же тяжело наклоняться. А мне — нет! Я помогу! Я ведь мамина помощница, я дома всегда маме помогала.
У Натальи Дмитриевны резко сжалось горло, а перед глазами выступили горячие, неконтролируемые слезы. Она отвернулась, пытаясь сдержаться, но не смогла. Эти простые, искренние слова, полные заботы о другом человеке, прозвучали для нее как откровение. Ее мир, где у каждого была своя функция, где за все платили деньги, где не было места такой простой, человеческой взаимовыручке, показался абсолютно безобразным.
Наталья расплакалась. Тихо, по-женски, уронив голову на руки.
— Бабушка Наташа ,что Вы? Почему Вы плачете? — испуганно подбежала к ней Агата. — Я же не нарочно! Я больше не буду!
— Нет, нет, солнышко мое, все в порядке, — сквозь слезы заговорила Наталья, обнимая худенькие плечи девочки. — Это я… это я просто…
Она не нашлась, что сказать. Как объяснить взрослой женщине, а уж тем более ребенку, что ее сердце, закованное в лед долгие годы, вдруг растаяло от такой простой детской доброты?
С этого дня жизнь Натальи Дмитриевны изменилась кардинально. Теперь, возвращаясь из офиса, она не шла прямиком в кабинет разбирать бумаги. Она спешила к Агате. Они вместе садились за стол, и Наталья, отложив в сторону все свои «взрослые» дела, учила внучку читать по слогам, с упоением следя, как та выводит первые неуверенные буквы.
После ужина они вдвоем мыли посуду — Наталья мыла, Агата с огромным усердием вытирала, и по кухне разносился ее звонкий смех, когда мыльная пена попадала ей на нос. А по вечерам они раскрашивали огромные раскраски, сидя на полу в гостиной, и Наталья Дмитриевна, к своему собственному удивлению, ловила себя на том, что от души смеется, пытаясь не вылезти за контур «этого дурацкого слоника».
Как-то раз горничная Надя, наблюдая за тем, как они вдвоем вытирают пыль с книжных полок, рассмеялась:
— Наталья Дмитриевна, с таким успехом я скоро останусь без работы. Вы тут все сама делаете, да еще и с помощницей.
Наталья улыбнулась в ответ, и улыбка эта была непривычно мягкой и светлой.
— Нет, уж, Надя, мы тебя никуда не отпустим. Мы просто… осваиваем новые территории.
Эта идиллия была нарушена через пару недель. Как и следовало ожидать, слухи дошли до Игоря. Кто-то из «добрых» знакомых, видевший Наталью с девочкой в парке, счел своим долгом сообщить об этом в Париж.
Телефонный звонок раздался поздним вечером. Наталья, только что уложившая Агату спать, подняла трубку, и в ту же секунду ее уши пронзил яростный, злобой крик.
— Мама, ты совсем рехнулась?! Это правда, что ты приютила у себя дочь этой… бродяжки Инны?!
Наталья глубоко вздохнула, готовясь к бою.
— Здравствуй,Игорь. Да, Агата сейчас живет со мной. Ее мама в больнице, и я оформила над ней опеку.
— Какая еще Агата?! — взревел он в трубку. — Ты с ума сошла! Зачем ты это сделала? Отправь ее в детский дом, куда ей и дорога! Слышишь меня? Сейчас же! Я не хочу даже слышать об этом.
— Игорь, заткнись! — голос Натальи зазвенел от ярости и боли. — Не смей так говорить о моей внучке! О твоей дочери!
— Мне наплевать! Она для меня не существует! И если ты думаешь, что я позволю этой… претендовать на мое наследство, ты ошибаешься!
В этот момент у Натальи все поплыло перед глазами. Ее боль вырвалась наружу одним яростным, отчаянным криком:
— Твое наследство?Какое еще наследство? Ты свою часть давно получил и благополучно промотал! Ты — никто! И ты больше мне не сын! Запомни это раз и навсегда! Не рассчитывай больше ни на копейку от меня! Никогда! И не звони сюда больше!
Она бросила трубку, и ее тело затряслось от рыданий. Она стояла посреди гостиной, сгорбившись, и плакала как ребенок, плакала о сыне, которого потеряла много лет назад, и в котором теперь приходилось хоронить последние надежды.
Вдруг почувствовала легкое прикосновение. Маленькая Агата в пижамке смотрела на нее испуганными глазами.
— Бабушка Наташа, не плачь, — тихо сказала она. — Мы с мамой заберем тебя к себе в деревню. Будем за тобой ухаживать. Ты ведь уже старенькая, тебя нельзя одну оставлять.
Наталья сквозь слезы рассмеялась и обняла внучку.
— Старенькая, говоришь? Ну значит, так и есть. Спасибо тебе, мое солнышко, что не оставишь свою старушку-бабушку.
В этот момент зазвонил телефон. Наталья взглянула на экран. На нем определился номер больницы...
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц.
Победители конкурса.
«Секретики» канала.
Самые лучшие и обсуждаемые рассказы.