Сон как амнистия для забытых обид

Сон как амнистия для забытых обид

Иногда кажется, что покой можно запланировать. Вот отвести полчаса перед сном — время без внутреннего архивариуса, который так любит перебирать старые папки с обидами, неловкими моментами, невысказанными репликами. Ставишь будильник, садишься в тишине с намерением ни о чем не думать, и ждешь, когда же наступит этот обещанный душевный вакуум. И обычно именно в эту минуту тишины архив оживает с особой силой, будто его работник, обиженный на внеплановое увольнение, начинает лихорадочно швырять содержимое полок прямо в центр сознания.

Попытка загнать покой в временные рамки — занятие любопытное. Мы действуем так, будто ум — это офис, который можно закрыть по графику, выключив свет и повесив табличку «Не беспокоить». Но ум, если уж продолжать метафору архива, больше похож на учреждение с автономным отоплением и вечно бодрствующим сторожем. Он не подчиняется приказам, а реагирует на их бесцеремонность саботажем. Чем настойчивее мы требуем забыть, тем упрямее память выдает именно те кадры, которые должны были кануть в лету.

Можно заметить, что сама идея «времени без мыслей» содержит в себе скрытое противоречие. Она предполагает, что обычное состояние — это шум, от которого нужно временно спастись. Но борьба с шумом превращается в отдельное, весьма шумное действие. Ты сидишь и отслеживаешь — не появился ли архивариус, не просочилась ли обида, не начал ли монолог внутренний критик. Эта бдительность и есть полная занятость, просто род деятельности меняется с переживания на контроль над переживанием. Покой в таких условиях становится не состоянием, а целью, которая отдаляется с каждой проверкой.

Ирония в том, что наш внутренний архивариус — фигура настойчивая, но не злонамеренная. Его бесконечное перебирание дел — часто попытка что-то завершить, найти ответ, поставить точку. Объявляя ему амнистию на полчаса, мы не решаем проблему, а лишь временно отказываемся от диалога. Но нерешенные вопросы, как несортированные документы, имеют свойство накапливаться и требовать внимания в самые неподходящие моменты, например, когда мы уже легли спать и выключили свет.

Возможно, стоит сменить тактику. Не объявлять архивариусу выговор и не пытаться выгнать его из кабинета в запланированные окна, а признать его частью ландшафта. Иногда простое наблюдение за его работой — без попыток вмешаться, оценить или остановить — дает странный эффект. Суета вокруг старых папок постепенно теряет свою urgency, накал спадает, и мысли, лишенные энергии сопротивления, начинают течь сами по себе, находя свои тихие заводи. Это не амнистия, которую кто-то объявляет сверху, а скорее естественное затихание, которое сложно поставить в расписание.

В конце концов, покой — это не территория, очищенная от прошлого, а умение находиться в одном помещении со своим архивом, не пытаясь его ни сжечь, ни пересистематизировать за один присест. И он приходит чаще не по звонку будильника, а тогда, когда мы перестаем назначать ему время для визита.