9.Выбор.

Это был самый тяжёлый момент — понять, что ты должен уехать, оставив человека в той яме, из которой он сам не хочет выбираться. Ты видишь, что он там тонет, протягиваешь руку, а он, глядя тебе прямо в глаза, говорит: «Здесь моё место, он меня не бросил. "

Я пыталась говорить с Настей. Говорила о том, что нет такой вины, которую не простила бы родная мать. Что дом — это то место, куда можно вернуться всяким. Её большие, печальные глаза смотрели на меня не с отказом, а с мучительной нерешительностью.Она не могла поверить в то, что после всего, что произошло ,она будет принята.

«Как я его оставлю? — сказала она тихо, но очень твёрдо. — Он же не бросил меня в моей ситуации. Я ему обязана».

И тут, от отчаяния, я выпалила: «А если вместе? В Новосибирск? »

Она посмотрела на меня, и в её взгляде мелькнула слабая, испуганная надежда. Не на спасение для себя одной, а на какое-то другое, невозможное чудо.

«Вместе...— повторила она задумчиво. — А он... он согласится?»

И всё. Всё стало ясно. Она не представляла себе спасения в одиночку. Её долг, её странная, искажённая благодарность и привязанность были направлены на него. Она готова была держаться за этот обрубок жизни до конца, лишь бы не размыкать этих цепей. Предложение уехать вдвоём с ним было ещё более нереальным, чем побег одной. Но в её тоне я услышала не отказ, а вопрос к вселенной: «А можно ли так?». И вселенная молчала.

Мы сходили в ростовскую баню в последние дни. Это был прощальный, странный акт. Там, в густом пару, был целый табор цыганок. Женщины, девушки, девочки — все вместе, громкие, не стеснённые ничьими взглядами они щебетали на своём языке, смеялись, мыли свои длинные, чёрные, в крупных кудрях волосы. Они были красивые, шумные и казались абсолютно свободными здесь и сейчас, в этих стенах. Их жизнь со стороны выглядела воплощением той самой воли, которой не было у Насти. Мы молча наблюдали за ними, и я видела, как в глазах Насти мелькает то же изумление — будто она увидела не просто женщин, а птиц, залетевших в баню из другого, недоступного нам мира.

А потом я уехала. С тяжёлым сердцем и комом в гороле. С ощущением, что отплываю от тонущего корабля, на палубе которого кто-то всё ещё верит, что корабль вот-вот сам собой выправится.

На душе было нестерпимо тяжело. Я увезла с собой запах той бани, смесь дубового пара, мыла и диких трав. И образ Насти — уже не жалкой, а какой-то трагически-стойкой, оставшейся стоять на своём крошечном, зыбком приступочке, в ожидании человека, который однажды предложил ей кров и стал её тюрьмой.

С некоторыми людьми из того табора я, как ни странно, пересеклась ещё раз позже. Но это — совсем другая история.

А судьба Насти обернулась дальше. И, к своему стыду и ужасу, я об этом узнала. Но это — уже следующая, самая тёмная глава.