После той дискотеки Адель словно стала другим человеком.
Она ходила по городу с газетой, в которой напечатали заметку о произошедшем.
Подходила к знакомым, улыбалась, показывала пальцем на фото:
— Видите? Это я!
Мы стояли рядом и не знали — смеяться или пугаться.
Нормальный человек бы рыдал, прятался, уехал бы из города.
А она — будто хвасталась.
Иногда я думаю: может, она просто не понимала, что произошло на самом деле.
Может, была в таком состоянии, что не осознавала, что над ней надругались.
А может… ей просто нужно было внимание.
Тогда многие жили этим — чтобы их замечали, обсуждали, звали на тусовки.
Прошли годы.
Мы выросли.
У всех работа, семья, свои заботы.
А я иногда вспоминаю ту Адель — в яркой юбке, с размазанной помадой, окружённую пацанами.
Думаю о том, что никто из нас тогда не сказал ей:
«Стоп. Пойдём домой. Ты не в порядке».
Мы смеялись, шутили, а она шаг за шагом падала всё ниже.
И самое грустное — ей даже некому было довериться.
И знаете что?
Чем старше я становлюсь, тем больше понимаю:
иногда человек ведёт себя вызывающе не потому, что он «легкомысленный»,
а потому что он просто не знает, как жить иначе.
Нулевые могли быть яркими.
Но и жестокими тоже.