статья от 24 декабря 2013 года
Здравствуйте, дорогие друзья! Сегодня я приготовила для всех любителей музыки, а точнее оперного искусства, подарок – уникальную встречу с Народной артисткой России, солисткой Большого театра, обладательницей прекрасного меццо-сопрано Ниной Терентьевой.
Корр.- Нина Николаевна, в моей жизни в этом году случилось удивительное событие: мне подруга на мой день рождения подарила билет (куда б вы думали?) в Arena di Verona на юбилейный гала - концерт Пласидо Доминго. А до того, как мы поехали туда, мой любимый педагог Дмитрий Захарович Киреев, который открыл для меня «удивление» от вокального мастерства и искусства оперных исполнителей, напомнил мне о книге про солистов Большого театра и сказал : «Когда будете в Арене, вспомните, что Нина Николаевна исполняла там чудесную Амнерис». И конечно, когда я села на эти каменные ступени, сердце моё зашлось, естественно я вспомнила о Вас. И такая мысль у меня, космическая даже, проскользнула – вот бы встретиться с Ниной Николаевной, порасспросить бы её… И вот Вы сидите рядом со мной в нашей студии! Счастье есть, оно возможно. Я очень рада видеть Вас.
Она – Спасибо, я тоже.
Корр.- Теперь я хочу рассказать владимирцам, что у нас во Владимире «вердиевская певица», которая известна во всём мире. Вам подвластны все меццо-сопрановые партии, многие образы. Можно так сказать, что все партии классического репертуара Вы спели?
Она – Да, ну, почти все партии меццо-сопранового репертуара. Да. И низкие, и высокие.
Корр.- И это удивительно! Слушая Ваш голос, удивляешься, насколько хорошо он звучит на низких обертонах и верхние звуки Вам удаются не хуже, чем сопрано лирическим или драматическим. Чудо!
Она – Спасибо.
Корр.- Нина Николаевна, сейчас с какой миссией Вы приехали во Владимир? Я знаю, что Вы в колледж музыкальный приглашены?
Она – Да, на открытые уроки, дать мастер-класс. Меня пригласили порассказать, как надо преподавать это сложнейшее дело, как обучение пению классическому.
Корр.- А что важнее для певца, оперного исполнителя на стадии обучения: понять школу, научиться правильно владеть своим аппаратом, уметь находить верхнюю форманту, нижнюю форманту – такие чисто технические дела – или чувствовать музыку, отдаться природе?
Она – Во-первых, я хочу поприветствовать владимирцев. Я вновь здесь с большой радостью, когда-то была, года два-три назад. Мне очень понравилось у вас, здесь такие чУдные храмы, очень чистый зелёный город. Я сама из провинции, из Челябинской области, поэтому мне всё это очень близко, очень дорого. Москва, конечно, очень тяжёлый город, там тяжело жить. Я и в Петербурге тоже жила, там по-своему.
Корр.- Ну, Вы жили, когда учились в Ленинградской консерватории…
Она – Да, потом пела в Мариинском театре, потом меня пригласили в Большой театр. Так что, я приветствую владимирцев и рада, что я здесь! А теперь, отвечая на ваш вопрос, «школа или музыка»? Конечно, это всё вместе должно быть. Школа обязательно должна быть. Человеку немузыкальному или недостаточно музыкальному всё-таки будет сложнее научиться петь. Есть «Божий дар», тут понятно. Кому-то дано чуть побольше, кому-то чуть поменьше, а третьему вообще очень мало. А способности и талант это разные вещи.
Корр.- Но ведь при желании можно научиться петь, искусственно выполняя требования?
Она – Нет! Нет, нет и нет. Это дар. Даже трудно объяснить, почему один человек понимает… Ведь наш инструмент – это мышечная работа. Мы должны внутри себя создать инструмент музыкальный. Я вот часто показываю на рояль ученикам, тоже самое: ножки стоят, это дыхание, опора, ноги участвуют. Дека, крышка открывается – это всё очень похоже, но это нужно нам внутри себя создать. А это очень нелегко. И вот одни запоминают эту мышечную работу, а другие не могут. И это тоже талант, всё к этому относится. И поэтому же одни поют хорошо, а другие не очень. Конечно же, от педагога много зависит. Самый первый педагог – это очень важно. Ко мне часто приходят достаточно «испорченные» ученики-вокалисты.
Корр.- Н.Н., а Вы только с женскими голосами работаете?
Она – И с мужскими тоже, сейчас у меня баритон есть. Да в принципе-то, одно и то же всё. Есть нюансы, у мужчин больше «крыть» надо. Но всё равно – школа пения, русская школа пения.
Корр.- Да! Вот именно об этом. Существуют ли отличия? Почему Вас называют «Вердиевской» певицей? Значит, Вы как-то так владеете этим искусством belcanto, которое ценят итальянцы, которое они культивируют? И тут же наша русская музыка: Римский-Корсаков, Мусоргский и т.д.
Она – Да, да…Я ещё раз повторю, что школа – она везде одинаковая. Просто певец должен понимать, какую музыку он сейчас поёт (смеётся). Если человек музыкант, я вот воспитываю своих учеников в первую очередь, чтобы они были музыкантами, чтобы они не просто воспроизводили звуки как роботы, а знали про «что». Это музыка! Это чудо, с которым вы соприкасаетесь, став к роялю. Всё! Вы уже не разговариваете, а творите музыку. А уж русская или итальянская – это то же самое. Почему «Вердиевская»? Потому что Верди требует очень хорошего владения техникой пения, т.е. школы требует. Если человек владеет школой, то он может всё. Единственное, наверное, Россини. Там колоратура. А это даётся Богом отдельно, это подвижность гортани, это не все могут, вот это исключительные певцы, которым Боженька дал такой дар. Но они часто не могут петь Верди. Потому что там должна быть мощь голоса. Верди требует очень больших голосов, мощных. Это тоже дар Божий, и далеко не все этим обладают.
Корр.- В одном из интервью Вы сказали, что Верди такой композитор, который пишет как для сопрано, так и для меццо-сопрано. На равных. И до сих пор существует игра «как назвать оперу», эти партии равнозначны, главная или заглавная – какая из них важнее? Читая интервью во многих иностранных журналах, я сталкивалась с мнением журналистов и критиков, что Амнерис лучше, важнее, причём в исполнении Нины Терентьевой. Как Вы к этому относились?
Она – Я никогда не считала, что Амнерис главнее. Просто у Аиды пения больше, чем у Амнерис. У неё арий много. Но по драматизму Амнерис более мощная. Ведь, по-моему, Верди даже сам хотел назвать оперу «Амнерис».
Корр.- Да-да-да! Я об этом и говорю – игра такая!
Она – Но поскольку на премьере его любимая певица пела Аиду, то и была вся опера названа «Аида».
Корр – Аааа! Т.е., здесь личностные пристрастия сыграли свою роль!
Она – Да.
Корр.- Тогда понятно. Потому что Аида - это же рабыня, и вроде бы, не совсем понятно, почему в её честь оперу надо было называть.
Она – Ну, вы знаете, я вот много слушала и слушаю, по содержанию Амнерис часто делают очень злой, коварной.
Корр.- Тоже мне попалось, что в Вашем исполнении Амнерис была совсем не коварна, за что зрители были Вам очень благодарны.
Она – Да, многие писали мне, что они по-другому увидели Амнерис. Она самая благородная во всей этой компании. Потому что Аида ради Родины предала своего любимого. Амнерис говорит: «La patria! И жизнь, и Родину- всё я отдам ради тебя». Понимаете? Это её ставит выше. И самая несчастная там остаётся Амнерис. Они умирают, да, но они умирают в любви и в счастье. А она ведь будет всю жизнь страдать и мучиться. Жизни-то, собственно, у неё нет. Ещё мне было интересно, когда я изучала эту роль, приходила к этому образу, нужно было каждое слово прочитать, прожить, перевести в конце концов. Понять её, для того, чтобы прожить, через себя пропустить. Помните, сцена в комнате, где она допытывает Аиду, чтобы узнать: любит она Радамеса или нет, может, ей это показалось. И когда та признаётся, что любит…Ведь Амнерис дочь фараона, могла её уничтожить одним пальцем, а она её просит: «Уничтожь свою любовь, справься с ней, откажись от своей любви, иначе я тебя накажу.» Вы понимаете? Она оставила соперницу на том же месте, с её-то возможностями и в то время? Это очень благородно!
Корр.- А Вы сталкивались когда-нибудь с непониманием режиссёра? Вам диктуют видение сверху, а Вы считаете, что это не так.
Она – С режиссёрами у меня всегда были проблемы! (смеётся)
Корр.- И я знаю почему, не случайно спросила. Вы работаете с уртекстом, т.е. Вы очень точно следуете указаниям композитора.
Она – Обязательно!
Корр.- Для меня как для теоретика это такой бальзам. Моя подруга, молодая оперная певица не смогла петь в театре «Новая опера» именно потому, что её видение этого классического спектакля, то, на чём мы учились, на чём выросли, оно не соответствовало новым требованиям, исканиям режиссёрским.
Она – Думаю, это не искания, это сейчас просто эквилибристика, нынешних режиссёров я с трудом переношу. Я работала с Дзеферелли, с Покровским, с великими режиссёрами, и они всегда уважительно относились к музыке. А сейчас приходят режиссёры – они музыки не знают! Текста авторского не знают. Сидят и придумывают, как бы шокировать публику. А текст, музыка, образы, да какой там Чайковский, когда «Я» есть! Это омерзительно. Сейчас просто такой период, но он пройдёт. Я уверена, что будет возврат к классике, потому что уже наелись этих голых тел.
Корр.- Одна из последних постановок «Руслана и Людмилы» Глинки, где Людмила наркоманка…
Она – Да, и её будят от наркотического сна голые девки. Это издевательство над русской оперой. То, что ставят сейчас, «Онегин», например. Режиссёр как изобразил дворянство, издевательство над русским человеком, всей культурой. Он изобразил там народ – там пьяные все валяются. Ленский – аристократ, но в шапке-ушанке и в милицейском полушубке, одно ухо висит, а он поёт: «куда вы удалились». Ну как? Это уже не сарказм, это оскорбление, издевательство над всем русским.
Корр.- Т.е., Вы не принимаете участие в таких постановках?
Она – Ни за что!
Корр.- Для вас личная цензура важна.
Она – Да, конечно. А зачем Иудушкой-то быть? Не надо музыку предавать. Я пела в современных постановках. Допустим, «Бал-маскарад», я пела Ульрику, но там всё прилично было, одежда – плащи чёрные, но более современные. «Аиду» пела в Гамбурге – тоже в современном виде, я была блондинка с сумочкой. Аида была в военной форме пятнистой. Но я тогда ещё только начинала, мне было даже интересно, думала: «Ничего себе!» А потом, когда я поняла, что уже идёт гибель оперы, я подумала – нет!
Корр.- Когда-то в 80-х годах я видела фильм-оперу «Дон-Жуан» моцартовскую, где донна Анна была в кожаной косухе на мотоцикле и пела «Теперь всё известно!». Мы тоже тогда поулыбались, наверное, возможно и такое прочтение. Но мне всё-таки академические видение роднее.
Она – Тогда, когда это всё только начиналось, было интересно, немного странно. Но когда уже началось – кто кого переплюнет в обнажённости или какой-то мерзости на сцене в опере, то это уже всё. Особенно больно, когда в русской опере, в моей любимой «Евгений Онегин» - смотреть невозможно. Я как-то видела по телевидению показывали из Мадрида «Иоланту». Это же чистейшая девочка, вы же помните! А у них она хватает мужчин, чуть ли не раздевает. А Татьяну я увидела тоже на Западе, они там вообще как в экстазе начинают себя вести. А ведь Пушкин восхищался её чистотой.
Корр. - Да вообще, трагедия-то из-за чего произошла: приглашение на танец девушки без заранее разрешённого тура в книжечке – дуэль! Мы когда с детьми с музыкальной школе изучали кодекс чести того времени, так у детей это вызывало такое удивление, а что такого? Почему нельзя? А именно от этого и происходили трагедии, рушилась жизнь.
Она – То, что мы потеряли, и то, что нужно приобретать обратно.
Корр.- Нина Николаевна, расскажите, как Вы воспитывали свою дочь? Как педагог, что Вы вкладывали? Вообще, что такое воспитание, как с молодыми людьми себя вести?
Она – Ну, во-первых, детей нужно воспитывать с Богом. А как без Бога-то жить? Это же совершенно бессмысленная жизнь. Человек совершенно другую получает жизнь, осмысленную, если это человек верующий. Достоевский, кстати, сказал: «С православием русский человек велик, без православия – дрянь!» Вот и думайте. Я вот вижу сейчас в церквях много детей, приносят причащаться, меня очень радует это. Понимаете, люди… Достоевский опять говорит в «Братьях Карамазовых»: «Если нет Бога, значит всё можно». Это и происходит. Но, слава Богу, всё возвращается, Бог милует нас. Помните, выставка в Манеже к 300-летию Романовых была? Ведь сколько народу стояло в очереди, чтобы попасть на неё. А холод, ветер. Люди интересуются историей. Ведь сейчас много извращено, история переписана, переврали всё. Вот теперь надо исправлять. И первое в воспитании – это с Богом. Вера для ребёнка очень важна. Он не будет плевать, унижать другого. Знаете, я ещё за что? За раздельное обучение девочек и мальчиков. Потому что мальчик с детства начинает не уважать девочку. Может её пнуть, толкнуть, за косички дёрнуть, обозвать. Девочка так же отвечает. Вот это разность их в школе она как-то совмещается и ничего хорошего не получается. Ведь потрясающе было, описывали в раздельных школах, как десятиклассники волновались, когда были общие вечера. Как они трепетали, когда они подходили к девочке, приглашали её на танец. Сейчас что происходит? Ещё главное – в трудах воспитывать ребёнка, не жалеть его. Чтобы он всё делал сам за собой. Нас было четверо в семье, с семи лет мы уже были не дети. Я очень благодарна родителям, потому что только труд воспитывает ребёнка. И вера в Бога. Ну, конечно же, уважение к родителям. А оно рождается из отношения к ребёнку, наказывать по справедливости и очень много разговаривать. Я сама много ездила по миру, меня мало было дома, моя дочка выросла без меня, это очень плохо. Мы страдали обе. Когда я приезжала, я баловала её. Сейчас, если бы можно было бы вернуть, я воспитывала её больше в трудах, хотя она у меня прекрасная девочка, умная, верующая.
Корр.- Нина Николаевна, а есть ли сейчас начинающие вокалисты, которые Вас радуют чем-то? Может быть, у них острый ум или музыкальность? Ведь оперные певцы – это «штучный товар»? Существуют ли кристаллы для мировой оперной диадемы?
Она – Существуют, но их немного и меня волнует обучение вокалистов сегодня. Потому что сейчас очень много педагогов, которые не должны преподавать. Просто все хотят денег, есть голос, на нём можно заработать. Ведь много частным образом занимаются, не имея на это права. А люди идут, хотят научиться. Сама система обучения неправильная. Первые два года человек должен петь не произведения, а должен заниматься только техникой и петь вокализы. Сейчас же новая система четырёхлетняя, бакалавры там… И поэтому впихивают в четыре года всё. На первом курсе камерный класс, оперный класс. Я в ужасе: какой камерный и оперный, если человек двух нот связать не может? Надо систему выстраивать, а не так тяп-ляп и выпустили.
Корр – Н.Н. не могу не спросить, оперная певица невозможна без камерного репертуара. У вас ведь много романсов? Есть среди них любимые?
Она – Ой, я очень люблю Рахманинова, Чайковского, Даргомыжского много пела. Потом люблю старинные романсы, например, Булахова, Гурилёва. Я много ездила по стране как раз с этим репертуаром. Пела небольшие арии, т.е. то, что доступно простому человеку, слушателю, который не знает, что такое опера. Большое удовольствие я получала от поездок «в рабочий полдень», на заводы. Вот приходят в рабочий перерыв люди, измученные, усталые. Приходят, садятся, думают, ну, посплю здесь. А я с ними разговаривала и пела песни русские народные, очень трогательные. И я видела, как они оживали, начинали улыбаться, хлопать. Получали заряд духовный. Это для меня было счастье. А романсы…Когда человек владеет голосом, то это нетрудно. Это труднее в том, что за две минуты нужно создать образ, который ты в опере проживаешь два часа. Физически это не так выматывает, как опера.
Корр – А как нужно поддерживать эту физическую форму? У Вас есть какие-то упражнения, не сделав которые Вы не выйдете из дома? Может, зарядка?
Она – Да, нет (смеётся). Какая зарядка?! Вот пение – моя зарядка.
Корр.- Ну, просто Вы в такой прекрасной форме! А как Вы ищете обертоны? Встав утром, начинаете распевку, вокализы? Или даёте связкам проснуться?
Она – Ну, разумеется, певец должен проснуться. Хотя в нашей жизни гастрольной, когда летаешь вокруг земного шарика, прилетаешь вечером в другую страну на другой континент, а у тебя утром встреча с дирижёром. А тебе надо петь, и не просто петь, а доказать дирижёру, что не зря ты здесь…И только школа спасает. А дома? Ну, всё равно надо петь, потому что каждый день надо что-то учить, огромные клавиры на разных языках.
Корр. – А были ли случаи, когда Вы, например, забыли текст?
Она – Конечно (заливисто смеётся), это у всех бывает. В последнюю минуту вдруг раз… и вспоминаешь! А если не вспоминаешь, то сочиняешь. Пару слов сочинишь и опять по тексту поёшь. Кстати, на иностранном языке этого почти не бывает, а вот русский язык, наверное, потому что свой, его не так вдалбливаешь. Иностранный язык выучен крепче.
Корр.- Я читала, что Вы долго учите текст, долго вживаетесь в роль и никогда не делаете это с наскока.
Она – Да упаси Бог! У меня такого никогда не было. Там, в наушниках выучить партию и быстренько её спеть. Во-первых, я никогда не слушаю чужое исполнение. Могу, если сомневаюсь послушать фрагмент для понимания, правильно ли я произношу текст. А так это очень вредно и опасно. Ты же можешь всё принять от них, это будет уже мешать, сложно будет найти свой образ, своё видение.
Корр.- А не бывало у Вас такого, что эмоции мешают пению, выступлению в спектакле? Вы не плакали на сцене никогда? Например, в Реквиеме? Это же невозможно без слёз…
Она – Да, было такое, что сдерживаешь слёзы. Но великая ответственность перед публикой заставляет взять себя в руки, конечно. А так, были такие моменты. Я в Ковент-Гардене пела Аиду как раз, я в гриме, вызываю Радамеса на разговор, а он после пыток приходит ко мне. Обычно на репетиции-то он приходит красавец, а тут я поворачиваюсь, и вижу: его так разрисовали, он такой измученный, кровавые подтёки, мне его так жалко стало, я была потрясена. Мне петь надо, а мне хочется заплакать (смеётся). Но я себя взяла в руки, конечно. Но это, пожалуй, был единственный момент, когда меня так поразил Радамес. Или в «Царской невесте», когда Любаша поёт «Ведь я одна тебя люблю». Эту женщину я очень жалею, люблю, понимаю её страшенные страдания.
Корр.- Т.е. героини, жизнь которых Вы проживали на сцене, они Вам близки? Их жизнь Вы проживали? Вы оправдываете их поступки?
Она – Я всегда их оправдываю. (задумывается) Но не любила петь Кармен. Я её пела в Большом театре.
Корр.- Ой, а почему? Она же такая яркая, есть, где блеснуть! Музыка великолепная.
Она – Она же подлая. Она же сгубила и Хозе, и его девушку Микаэлу, его мать. Ей любовь подавай, любовь! А кроме любви есть ещё долг. Говорят, любовь проходит. Да нет! Она просто в другую стадию переходит, она изменяется, взрослеет. То приходит, то опять уходит. Это мы о любви между мужчиной и женщиной. Так на протяжении всего пути, это я по своей жизни знаю. Это всё надо выдержать, перетерпеть какие-то моменты. Поэтому я эту Кармен не любила и, пожалуй, её одну не оправдываю. Не могла я, она мне противна! (смеётся)
Корр.- Мы про Далилу ничего не сказали.
Она – Вот Далила, она вроде бы тоже коварная, погубила Самсона и радовалась. Но она-то спасала свою родину, а не какую-то свою цель преследовала. Вот её я оправдывала, с удовольствием пела.
Корр.- В одной из рецензий я прочитала, что Вы с исполнителем Самсона были удивительно гармоничной парой: он огромный красавец, Вы - маленькая, хрупкая. От музыкальных критиков, которые часто едко ищут что-то, к чему прицепиться…
Она – О, да! Эти часто ищут, чтобы размазать.
Корр.- Недавно я у Айрис Мёрдок в «Чёрном принце» прочитала мысль, которая дала мне объяснение поступков многих моих коллег: «мы всегда с большим удовольствием находим что-то неудавшееся у тех, кому завидуем».
Она – Ну, разумеется! Конечно! Если вы читали о Верди, о Чайковском…Верди они просто размазывали, до белого каления доводили.
Корр.- Ну, вот он и уехал в деревню и занимался сельским хозяйством.
Она – И это ж Верди, да?! То они его с Вагнером сравнивали, то…
Корр.- А Вы никогда не жалели о том, что стали певицей?
Она – Да что вы!
Корр.- Но устала, не могу больше…?
Она – Ну, вот устала – да. А надоело – нет. Я благодарила Бога за то, что он мне дал такую профессию, такой дар. Мне дано так много, что рассчитываться придётся очень долго.
Корр.- Ну что Вы, Вы же отдаёте и слушателям, а теперь детям, студентам.
Она – Вот в этом и есть моя задача. Мне хотелось, чтобы я вышла, пела, а люди получили удовольствие.
Корр.- Кстати, вспомнила одну Вашу фразу, Вы сказали в интервью в газете однажды, что «для меня важнее всяких наград были овации и любовь зрителей».
Она – Да, конечно, а ещё мне хотелось, чтобы они полюбили оперу.
Корр.- Т.е. ещё и просветительский дар.
Она – Ну да, наверное. (смеётся)
Корр.- И педагогический. У Вас сейчас много студентов?
Она – 8 человек в Академии имени Гнесиных. У меня есть несколько девочек с хорошими голосами, радуют меня. Они так боятся меня огорчить, переживают очень, если мне не понравится, чем какую оценку получат. А я с ними как со своей дочкой общаюсь. Поэтому они мне доверяют, всё мне рассказывают. Я им тоже рассказываю. Но когда что-то не так, они у меня плачут иногда, убегают в слезах. Но не потому, что я ругаю, а потому, что им неудобно, что у них не получается. «Вы нам столько даёте, а я не могу», - говорят. Это от ответственности. Я им всегда говорю, что нужно у всех учиться, смотреть, кто как поёт, как дышит. Ведь нельзя научить, можно только научиться. Талант – это интуиция, ведь мы не понимаем как это, но чувствуем. Ну, конечно, труд, за великие труды обязательно даёт Господь. Кому-то легко всё даётся, кому-то потруднее.
Корр.- А Вам в жизни было легко или потруднее?
Она – Оооо, мне всегда было трудно. Мне никогда никто не помогал, кроме меня самой.
Корр.- Из маленького уральского городка стать солисткой Большого театра и петь в Ковент-Гардене, Карнеги-холле, в Нью-Йорке, Метрополитен-опера…Одно перечисление может занять долгое время.
Она – Да, всё своим трудом, своими слезами. Я много пролила слёз, когда училась. Ранима, да. Однажды итальянскому режиссёру не понравилось, что я звук держала дольше, чем оркестр, и он на меня затопал ногами, закричал по-итальянски. Я ему ответила, что если он будет так себя вести, я уйду.
Корр.- Ответили по-итальянски, Вы знаете язык?
Она – Ну, да, конечно, а как же общаться-то? Двадцать лет я крутилась вокруг земного шарика. Я учила в школе немецкий, а итальянский - это наш, вокальный язык, он легкий же по произношению, как написано, так и читается. Не то, что во французском. Очень красивый, почему bel canto родилось там? Потому что удивительно певучий язык!
Корр.- Н.Н., спасибо Вам огромное за беседу.
Она – Вот ещё я что хотела бы сказать. Ведь у вас в городе есть мэр, министерство культуры, я бы хотела, чтобы люди, имеющие власть, обратили внимание на художественное образование в школах. Раньше в каждой школе был хор. А теперь всё вынесли за рамки основных предметов, стало дополнительным. Всю душу нашу вынесли! Вот я и призываю: верните духовность в школу. Школа должна воспитывать, а не продавать знания. Хоры должны быть, театральные кружки, я, когда училась, участвовала везде, это же очень хорошо для детей. И тогда наши дети будут умными, воспитанными, трудолюбивыми,
духовно богатыми, как и было всегда в России.
Корр.- Спасибо Вам огромное за Ваш труд, мысли и мастерство!