Статья - февраль 2020 год
Во Владимире побывала пианистка с мировым именем, лауреат множества международных конкурсов Софья Гюльбадамова. После концерта в Дворцовом зале Палат ВСМЗ у меня было несколько минут, чтобы Софья ответила на мои вопросы.
Корр.- Софья, в одном из Ваших интервью я читала о том, что ваша семья (мама-папа) не профессиональные музыканты, но обладающие абсолютным слухом. У Вас тоже абсолютный слух?
Она – Да, естественно. Это дано, как говорится, от Бога, это невозможно развить. С абсолютным слухом человек рождается.
Корр.- Вам это не мешает?
Она – Мешает страшно. Это мешает ужасно, когда рояль не настроен или, что редко бывает, партнёр по камерной музыке фальшивит. Да, абсолютный слух может быть и помощью, подарком, но и мешать очень сильно.
Корр.- Помните, как в поздние годы Святослав Рихтер (бедный) мучался, играл по нотам, всё же пианист должен играть наизусть. Но здесь было медицинское: он всё слышал на полтона выше, поэтому не совпадало то, что он слышал внутри и то, что снаружи…
Она – Он не мучался. Он сам принял такое решение после того, как на одном из концертов забыл текст. Но я вам так скажу: если человек играет как Рихтер, то хоть пусть пяткой играет. Но, в принципе, для концертирующего пианиста играть по нотам это обязанность. Кстати говоря, так было не всегда. Это пошло от Листа. Так что этой традиции не так много веков (смеётся). Лист ввёл это первым, и Клара Шуман ругалась страшными словами, что ей пришлось не отставать от него, выходить на сцену и играть наизусть, а до того она играла по нотам. Есть плюсы и минусы и у того и у другого. Плюс в том, что ты свободен. Я, например, всё-таки больше люблю играть без нот просто потому, что есть ощущение своего пространства. Когда стоят ноты, вы энергетически больше открыты. А без нот вы можете закрыть себя в своей капсуле, как будто вы в домике и защищены. Играть по нотам надо всегда, когда вы играете камерную музыку. Это тоже своеобразный закон, причём, все участники. И там нет вот этой незащищённости, потому что вас окружают единомышленники, вы уже сидите в этой капсуле вместе. Вообще, это очень интересный процесс наблюдать себя со стороны.
Корр.- И наблюдать за вами нам, слушателям, тоже очень интересно! Кстати, здесь встаёт вопрос публики. Как Глен Гульд (американский пианист) говорил, что «публика – это зло,…
Она – Порой - да! (смеётся)
Корр.- и она мешает, а я, как паяц, должен развлекать». Другие пианисты говорят, что дома или в классе – это одно, а на публике – совсем другое.
Она – Это ж диалог.
Корр.- А это диалог борьба или роман?
Она – Как получится. С разными зрителями по-разному. Бывает, на одном и том же концерте одно сменяет другое. Бывает, один какой-то зритель даже не шумом, а своей энергией очень мешает. Я, к сожалению, к этому очень отзывчива, капсулу пробивают люди. Но бывает и публика – друг, причём настолько, что помогает играть.
Корр.- Это происходит в маленьких залах, таких, как наши, во владимирском турне? Но Вы же участница множества фестивалей в больших залах с оркестрами, где тысячи людей. Где Вам комфортнее?
Она – Тоже всё зависит от индивидуального коктейля. Бывает, что огромный зал помогает. Знаете, ещё что? Когда высокая сцена, и вы таким образом отделены от зрителя. Тогда есть сфера личная. Не все зрители могут раствориться в той атмосфере, которую пытается создать артист во время концерта. Я понимаю, что у публики создаётся ощущение, что пианист во время исполнения глух, слеп…
Корр.- Конечно, вы не здесь!
Она – Но я слышу всё, и вижу всё.
Корр.- Вы учились в школе в Москве, в Гнесинке у Михаила Хохлова, потом в Германии у американца Джеймса Токко, потом во Франции. Опять коктейль! Он даёт представление о том, что существуют разные пианистические школы. Или человек, компилируя это всё, делает свою мультикультурную смесь?
Она – Свою, конечно. Сейчас всё очень перемешалось. Слава Богу, есть возможность у представителей русской фортепианной школы уезжать за границу, преподавать там в тех традициях, которые они увезли с собой. И точно так же приезжают к нам зарубежные исполнители и могут что-то ценное дать молодым музыкантам. Мне кажется, самое главное, найти свой музыкальный дом в том, что ты делаешь. Это начинается с педагога. Должно быть совпадение между учеником и педагогом как музыкальное, так и человеческое.
Корр.- Вам с этим везло.
Она – В основном – да. Я продолжаю общаться со всеми своими педагогами. Но могу сказать, что Джеймс Токко - этот тот человек, который сделал меня тем, кем я являюсь сейчас.
Корр.- Открыл Вам Вас.
Она – Да. Я всегда думаю о том, что он дал мне крылья, потому что открыл меня эмоционально.
Корр.- В Вашем арсенале есть международные конкурсы и в Америке, вся Европа, Россия, Аргентина, Чили. Вы жили в разных странах. Вы полиглот? Сколько языков знаете?
Она – Да, а как иначе? Знаю четыре: естественно русский, немецкий, поскольку уже 23 года живу в Германии, французский и английский.
Корр.- Хочу спросить про Владимир, про те залы, в которых Вы играли. (Дворцовый зал Палат, Музей хрусталя в Гусь-Хрустальном и Кремлёвские палаты в Суздале)
Она – Волшебные абсолютно. Мне очень повезло, потому что звук настолько летит, акустика волшебная, она помогает музыке раскрыться. Она вдохновляет. Даёт энергию. Вы чувствуете отдачу. И от публики, публика была чудесная, редко встретишь такого понимающего, чуткого зрителя, который ловит все тончайшие переживания, которые хочется донести. И я понимаю, что они дошли. И это для каждого музыканта очень ценный подарок.
Корр.- Софья, всю нашу беседу Вы то поглаживали, то похлопывали «Бехштейн» как старого друга по плечу. Для Вас он живой?
Она – Ну, конечно! На время концерта это же друг, муж, если хотите, мы же должны договориться, нужно найти ключик к каждому инструменту!
Корр.- И Вам удалось. Спасибо Вам.
Она – И вам спасибо огромное.