Дочь недавно подарила мне щенка. Девочку. Французской национальности, которую назвал я Эммой. В честь госпожи Эммы Бовари, которую выдумал Гюстав Флобер.
Вот как выглядит эта моя собачка. Вот так она глядит на всех, знакомых и незнакомых. Прошу запомнить этот взгляд. Позже я объясню, зачем это нужно...
Влюбился я в неё с первого взгляда. И это чувство теперь украшает мою истрёпанную душу. Несмотря даже на то, что француженка Эмма во сне храпит, как пьяный мужик.
А это другая бульдожка, с именем Ортипо. Хозяйкой её была великая княжна Татьяна Николаевна, дочь царя Николая Второго, последнего русского императора.
Приведу тут несколько строк об этом милом создании из дневника цесаревны Татьяны:
13 октября. «…Собачка страшно мила…».
21-22 октября. «Только что мы вернулись из нашего лазарета, были у умирающего солдата и других тоже… Были у офицеров, там где твои стрелки. Ортипо тоже там был, и все радовались ужасно… Только что Ортипо принесла к Татьяне, он тебя целует и очень возится, такая душка…».
22 октября. «…Вчера к Мама пришли прощаться три раненых офицера, уезжающих уже назад по полкам. Так было грустно… Сейчас Алексей пришёл вниз (детские в Александровском дворце находились на втором этаже) и будет молиться с Мама. Моя собачка Ортипо бегала по комнате и играла во время чая. Страшно забавна и мила….».
26 октября. «…Ортипо растёт и ужасно мила, много бегает и страшно весёлая…».
Ортипо был постоянным спутником Татьяны, и её редко можно было увидеть без него. Как большинство французов, Ортипо настоял на том, чтобы ему разрешали спать в ногах у своей хозяйки. Анастасия писала в дневнике, «когда мы спали ночью, то всех будил Ортипо, французский бульдог Татьяны, который громко храпел. Мы пробовали всё, но ничего не помогало».
А дальше наступило окаянное время, закончившееся ленинским переворотом. Суть этого переворота в известном очерке Максима Горького о величайшем изверге за всю историю человечества изложена с его слов так: «...сегодня гладить по головке никого нельзя — руку откусят, и надобно бить по головкам, бить безжалостно».
Об этой трагедии сказано столько, что вряд ли надо пытаться что-то добавить. Сказано по-разному и столько, что под лавиной слов почти утрачен уже смысл произошедшего. Истину в этой груде знаков памяти можно отыскать, но даже и тут уже нужны раскопки. Бесконечные споры стали мешать уже чистоте памяти. Суть главной драмы народа постепенно покрылась патиной конспирологии. Есть что-то кощунственное, точнее — непристойное в стараниях превратить национальную трагедию, каковой является гибель Русской Монархии, — в некий зловещий фарс. Там, где отстаивают точку зрения, не остаётся места для правды. А главные точки зрения такие. Для одних — это убийство стало результатом заговора тёмных сил, кровавого ритуала, другие, догадавшись в кого нацелен камень, яростно стали защищать даже убийц, и не только Ленина и Свердлова, но непосредственных исполнителей злодеяния — Войкова, например, и Юровского. И эти уроды вдруг стали главными героями величайшей драмы в истории народов. История сменила акценты и обесценилась. Суть дела поменялась и уменьшилась настолько, что стала будто и не страшной, и не роковой. Но истинную суть произошедшего я, пусть хотя бы для себя только, но попытаюсь тут отыскать. Её подсказали мне (ведь чтение документов истории, это те же раскопки) два совершенно противоположных по целям участника того исторического процесса — Троцкий и Черчилль. Как это ни странным покажется, Лев Троцкий первым провёл собственное расследование убийства Царской семьи. Ход этого личного расследования он отразил в дневниках. Они полностью изданы теперь и особенно ценны тем, что тайны века того делают более ясными. Вот как он смотрит на убийство царя Николая II. Тут, конечно, не одно только его мнение: Казнь царской семьи была нужна не просто для того, чтобы напугать, ужаснуть, лишить надежды врага, но и для того, чтобы встряхнуть собственные ряды, показать, что впереди полная победа или полная гибель. Эта цель была достигнута. История России прошла точку невозврата. На уголовном жаргоне это называется «повязать подельников кровью». И надо ли ещё говорить о том, что центральная большевистская власть не знала и не готовила екатеринбургское убийство. Вот ещё что сказал Лев Троцкий о заказчиках бессудной расправы над царём и его семьей: Белая печать когда-то очень горячо дебатировала вопрос, по чьему решению была предана казни царская семья… Либералы склонялись, как будто, к тому, что уральский исполком, отрезанный от Москвы, действовал самостоятельно. Это не верно. Постановление вынесено было в Москве. И окончательную Троцкий в этом деле поставил точку: Ленин считал, что цареубийство принесёт ему авторитет и уважение. «Массы рабочих и солдат, — говорил он, — не сомневались ни минуты: никакого другого решения они не поняли бы и не приняли». Заслуга Ленина была в том, что он раньше и яснее других понял неизбежность революционной беспощадности...
Вся деятельность Ленина на посту главы большевистского правительства России (активных четыре с небольшим года) стала ясным доказательством именно этой его беспощадности. Вот каков её итог — Россия за те несколько лет потеряла столько же народу, сколько в великой войне с Гитлером. Это по самым щадящим и осторожным оценкам. И — что особенно горько — жертвы эти бессмысленны, если исключить из доводов исповедуемый Лениным адов аргумент революционной целесообразности. Исчезла не просто громадная часть моего народа, а лучшая его часть.
Ленин жил постоянным страхом, что есть в России люди с умом и волей. И вскоре эта Россия поймёт подлинную суть его власти. Постоянно боялся Ильич, что ведь его и "на тачке вывезти могут", как он часто пугал своих подельников ещё на подъезде к Финляндскому вокзалу. Потому и явились в таком бесконечном количестве расстрельные подвалы, "философские" пароходы и поезда, на которых чекисты отправляли из страны всех, кто подозревался хоть в малейшем уме и способностях. С каждым убитым даровитым русским человеком, Ленин увереннее становился — теперь его власть из рук у него не вырвут. Потому и стало массовое убийство главным аргументом и содержанием его политики, его единственной целью.
А вот истина о царе Николае II, которую я постоянно держал в голове, пока работал над этим текстом. И в ней, этой истине, тоже есть сокровенный смысл, которым только и можно измерить полную глубину исторической драмы, навязанной народу большевиками. Её, эту истину, как это тоже ни странно, первым высказал лидер кадетской партии и министр иностранных дел в правительстве Керенского П. Милюков, убеждённый противник царского режима, ясное дело. Он сделал это признание уже после большевистского переворота: «Мы знали, что весной (1917 г. — Е.Г.) предстояли победы Русской армии. В таком случае престиж и обаяние Царя в народе сделались бы настолько крепкими и живучими, что все наши усилия расшатать и свалить престол Самодержца были бы тщетны. Вот почему и пришлось прибегнуть к скорейшему революционному взрыву, чтобы предотвратить эту опасность. Выходит, так, делает вывод Милюков, что «...враги Царя знали о его способностях, в том числе и полководческих, больше, чем люди из его окружения».
Эту нужную мне здесь мысль Милюкова продолжу рассуждениями Уинстона Черчилля, бывшего в Первую мировую войну военно-морским министром Великобритании, союзницы России, а, следовательно, человеком, ясно отдающим отчёт своим словам: «Ни к одной стране судьба не была так жестока, как к России. Её корабль пошёл ко дну, когда гавань была в виду… Отчаяние и измена овладели властью, когда задача была уже выполнена… Царь был на престоле; Российская империя и русская армия держались, фронт был обеспечен, и победа бесспорна... Вмешивается тёмная рука, изначала облечённая безумием. Царь сходит со сцены. Его и всех Его любящих предают на страдания и смерть. Его усилия преуменьшают; Его действия осуждают; Его память порочат... Остановитесь и скажите: а кто же другой оказался пригодным? В людях талантливых и смелых; людях честолюбивых и гордых духом; отважных и властных — недостатка не было. Но никто не сумел ответить на те несколько простых вопросов, от которых зависела жизнь и слава России. Держа победу уже в руках, она пала на землю, заживо, как древле Ирод, пожираемая червями».
Вот этот-то взгляд Черчилля и представляется мне наиболее глубоким, проникшим в самый корень российской драмы переломного момента. Целью цареубийц было не столько истребление семьи и всех родственников императора Николая II, сколько гибель самой России, убийство Империи и её народа, всё ещё готового во главе с Царём противостоять року Истории.
Мне бесконечно жаль исчезнувшую Россию. Каждого растерзанного обезумевшей ленинской гвардией русского человека. Очень жаль детей, которых, которых борцы за народное дело брали в заложники. И расстреливали этих детей из пулемёта по шестьдесят шесть за день. Как это было, например в уральском городке Камышлове через год после ленинской победы в России. Революционные изуверы полагали, что из этих детей вырастут будущие враги новой несусветно справедливой власти. Но зачем ленинским гвардейцам, помешавшимся от убийств и обилия крови, надо стало «бить по головке» ещё и чудесную собачку Ортипо, так похожую на мою Эмму. Вот смотрю я на неё сейчас, она спит, уткнувшись под письменным столом своей очаровательной мордочкой в ноги мои, и ярость переполняет меня, плещет из переполненной души.
Убили уже бывшего царя, его семью, близких им людей, решивших разделить с ними беспощадную их долю. И вот бахвалятся уже убийцы:
Г. Никулин: Когда их (убитых) увезли... остались две собаки. Их собаки. Одна — бульдог... низкорослый такой, знаете, бульдожистый (это и был как раз французик Ортипо — Е.Г.). И вторая, такая, — не то болонка, не то какая-то особая собачка, о которой, непосредственно, сама Александра, всегда о ней нянчилась — носилась. Она была ей подарена как разговоры, там, шли... японским Микадо. Собачушка такая, знаете, на морду, — похожа на обезьянку... только такую маленькую. И вдруг, значит, когда (мы) с этим самым... с Кабановым, решили помыться, понимаете... Давай, думаем, помоемся. Может быть, отступать... Подготовимся... — карабины почистим, пистолеты. Вдруг вой... Собаки почувствовали, что нет хозяев, понимаете ли, и давай выть. Ну, какой у нас отдых уж тут? Ну, давай что-то делать. Расстрелять ведь тоже нехорошо... после того, как мы и так много шуму понаделали, понимаете ли. Решили подождать, (чтобы) этих собак просто карабином... прикладами. Ну, выманили их кое-как на улицу. Во двор выманили, понимаете, и кончили их.
А. Кабанов: Трёх царских собак добили прикладами ружей. Правда одну из собак повесили.
Вся чудовищная суть революции, её руководителей, небывало прекрасного в анналах большевизма, гниющего заживо дедушки Ленина, исполнителей его адской инфернальной воли, теперь предстала для меня в этом символе: чудесная французская бульдожка на штыке у революционного бойца А. Кабанова... Эта тупая, бездушная чудовищная дрянь вроде этого кабанова и этого ленина победила былую Россию, стала её лицом, вытеснила с белого света людей.
Теперь они, и дедушка Ленин, и этот Кабанов, хочется верить, в аду, в самом пекле его. И эта невыносимая для всякого нормального человека забава с французской собачкой будет вечным им развлечением.
И кажется мне, что именно на этом закончилось Божье терпение. И ленинские гнилые мозги, которые питались ещё остатками небывалой ярости, превратились в затхлую жижу, чтобы остановилась, наконец, сатанинская их работа. И стало жуткою харей бывшее его лицо. В миг отразилось в харе этой вся его внутренняя изуверская суть, изуродовавшая Россию и уродов выдвинувшая в небывалые герои...