— Не было, с ним было уже трудно говорить

— Не было, с ним было уже трудно говорить. Он только говорил, что не мог стрелять в молодых парней. Думаю, что он просто не хотел многих вещей говорить.

Когда последний раз я его видела 15 августа, то могу сказать, что это было похоже на обреченность. А 23-го его не стало.

— То есть он всё чувствовал?

— Конечно.

— Вы знаете, что случилось с самолетом?

— Никто не знает. Павел много раз задавал вопрос о расследовании. Ему отвечали: оно идет. Сейчас мы на месте крушения в Тверской области выкупили участок и ставим там памятник.

— В начале нашего разговора вы сказали, что он всю жизнь шел к своей цели. Какой цели, как вы считаете?

- Ну, то, что он не хотел быть президентом, это абсолютно точно. Он очень болел за свою страну. Он писал еще за 10 лет до всего этого, что дети чиновников должны учиться в России, что за рубежом не должно быть в банках никаких наших денег, даже у предпринимателей. Он очень болел за Россию, он хотел, чтобы страна была великой. И детей всех своих он так воспитал. Мы все переживаем за свою страну.

Иначе я бы не сделала эту выставку, я понимаю, как она нужна. Потому что молодежь должна видеть это, они сейчас даже не думают о том, что происходит. И я, и Женя к Владимиру Владимировичу относимся очень хорошо. А меня он вообще спас.

— В каком смысле?

— Если бы не он, меня бы сейчас не было. У меня была тяжелая ситуация, нужно было операцию делать, наши врачи сказали, что не смогут помочь. И я уже почти на том свете была. Тогда Женя позвонил Владимиру Владимировичу. Он ему ответил: «Мама — это святое». Нам дали вертолет, и меня экстренно увезли в Гамбург.

— А вы понимаете, к чему должен был этот марш привести?

- Я  вообще о политике не хочу говорить, это не мой вопрос. Но думаю, что у него были самые светлые мысли. Он думал, что придет к Владимиру Владимировичу и расскажет, что делается на фронте. Мы же до сих пор военным помощь собираем. Вот он хотел донести эту правду.

- Знаете, что есть люди, которые не верят в его гибель. Они говорят, что он просто скрылся от общественного прожектора.

— Мы бы тоже были рады этому. Но, к сожалению… У Паши брали ДНК… Когда это всё случилось, я не хотела жить. Но потом я поняла, что, наверное, раз мне Бог дает жить, значит, я должна.

Когда меня девочки спрашивали и тогда, и во время ковида, что нам делать, я им говорила: работайте. Каждый должен сделать свой маленький вклад. Для нас это еще и благотворительный фонд «Дорога домой». Его делал Женя, а теперь делает Паша.

— Еще до нашего разговора вы сказали, что он нужен, потому что очень много искажений в Интернете про Евгения Викторовича. Можете назвать парочку?

- Про тюрьму говорят какие-то жуткие вещи, что там чуть ли его не насиловали или еще что-то такое, что он бандит. Просто люди не помнят 80-е годы, когда сидело полстраны. Или не верят про деньги — говорят, как он вот так мог взять и открыть бизнес. На его каком-то дне рождения была Валентина Матвиенко, которая тогда была мэром. И она сказала, что Женя — это единственный бизнесмен, который не своровал, а заработал.

Понимаете, для меня он в первую очередь сын. Я вижу его и сильные, и слабые стороны. Я, например, ему всегда говорила: Женя, а ты можешь не говорить по-французски (матом то есть)? Он отвечал: «А иначе не понимают». У нас в семье этого вообще не было, этот лексикон у него из тюрьмы. Но у него была референт, очень интеллигентная женщина, с которой я сейчас поддерживаю отношения. Она много лет была его референтом. И я иногда его долго ждала в приемной, когда к нему приезжала, мне что-то надо было — посоветоваться или деньги взять. Я ждала, когда он освободится, а он там ругался. Я говорила ей: «Как вы можете это всё слышать каждый день?» Она отвечала: «Виолетта Кировна, если бы там была я, то я бы их убила». Он ругался по делу. Это сказала мне очень интеллигентная женщина.

(Продолжение следует)