Прежде чем говорить о самом концерте, важно понимать, кто стоит за этим явлением. Кишлак — сценическое имя российского исполнителя Максима Фисенко. Он пишет музыку и тексты, базирующиеся на смеси эмо-эстетики, личных переживаний и нарочито резкой подаче. Его треки давно живут в мире андеграунда, где он стал заметной фигурой, благодаря мрачной лирике и особенному сценическому образу.
Попадая на его концерт, зритель почти сразу понимает: вернётся ли он в эту атмосферу снова или оставит Кишлака лишь в виде треков в плейлисте. Воздух буквально вибрирует от басов, а перед сценой кипит плотный поток подростков, создающих свой собственный хаос — эмоции, крики, танцы, попытки быть частью целого.
На входе — огромная очередь. Подростки в фирменных футболках, девочки в коротких юбках, ребята с окрашенными в яркие цвета волосами, тихие «нефоры», и те, кто внешне не выделяется совсем — обычные прохожие, которых каждый день видишь в метро. Всё это смешалось в один живой поток, создавая ощущение странного разнородного единства.
Глава первая. «Андрюха»
— Мы можем тебя поснимать? У тебя такой интересный раскрас.
— Да, давайте. А зачем?
— Мы пишем для социального проекта. Скажи, вот эта вакханалия здесь — это нормально?
— Да, да, в целом да. Весело.
— Тебе нравится?
— Даааа. Я ждал этого три года!
— Как давно ты слушаешь Кишлака?
— Ну, года четыре.
— А почему ты слушаешь его музыку? Видишь в ней отражение себя?
— Нееет. Я ни в чём не ищу своё отражение. Каждый человек — отражение самого себя. А музыка мне просто нравится.
— Слушай, ну это хорошая позиция. Ты крут. (Мы пожали друг другу руки). А сколько тебе лет?
— Семнадцать.
— Ты один здесь?
— Нет, с подругой. Ей двадцать четыре, но она там где-то в слэме тусуется. Мне её не достать. Мы, кстати, в церкви познакомились — протестантской.
— С ума сойти. Познакомились в церкви и пришли на Кишлака — очень забавно.
— А вы зачем снимаете? Где можно посмотреть? — Мы на журналистов учимся, всё везде снимаем.
— А-а, тогда понятно. (Улыбается). А по мне ведь и не скажешь, что я врач, да? (Ещё одна улыбка).
Разговор прервался песней «Самый лучший день», которую знали оба. После, поблагодарив друг друга и представившись, мы разошлись и затерялись в потоке шныряющих от сцены в курилку подростков.
Глава вторая. «Две мамы»
В перерыве нам удалось перекинуться парой слов с родителями, которые пришли «на всякий случай» сопровождать подростков.
— Добрый вечер. А вы слушательницы или ждёте кого-то?
— Можно так сказать — сопровождающие. (Смеются). Детей ждём. Они там где-то. (Указывают на толпу).
— Как вам организация мероприятия? Что можете сказать?
— Ну… нормально. Детям нравится. Вы, наверное, немного поражены обстановкой, думаю, вы слишком интеллигентные.
Глава третья. «Мужчина в пиджаке»
Ещё один герой — мужчина в пиджаке и очках, выделяющийся из толпы.
— Здравствуйте. А вы слушатель?
— Здравствуйте. Нет, я с сыном. Он там где-то с ума сходит.
— Как вам масштаб мероприятия?
— Нормально. Я сам в молодости по клубам ходил — теперь вот он. Ему нравится. Ничего не могу сказать: я Арию слушал.
— Ну Ария — это другой уровень.
— Поколение такое.
— Какое?
— Непохожее на нас. Мы непохожи на своих родителей — так и меняемся постоянно.
(Пауза)
— Но петь он не умеет, — заметил мужчина с усмешкой.
— Да. Но он и не певец — он артист. Петь не умеет, зато толпу зажигает.
— Это да.
В этих коротких разговорах — вся суть вечера. Каждый пришедший преследует свои цели: кто-то ловит любимые треки вживую, кто-то просто выбирается «в движняк», кто-то стоит в сторонке, наблюдая. Аудитория разношёрстная, но в этом и есть суть — разные люди собираются вокруг одной эмоции, одного ритма, одного имени.
Феномен Кишлака — не только в музыке. Это пространство, где эмо-культура, вопреки прогнозам, продолжает жить. Не как стиль одежды или субкультура двухтысячных, а как новое прочтение личных переживаний, бунта, поиска своего «я» — пусть и выраженного совсем иными способами.
Невозможно беспристрастно описать все грани этого странного черного неоднородного камня, который словно свалился на голову тем, кто не привык созерцать.
Однако мы видим в этом балагане, настоящей вакханалии что-то единящее, что-то, что уже показывали в фильмах «Курьер», «Груз-200»; что-то, что было в прошлом веке, на стыке поколений; что-то, о чем пел Цой и Кино, Гребенщиков и Аквариум; что-то, что было давно, есть сейчас и будет позже.