- Ты же понимаешь, что по закону я должен незамедлительно передать тебя представителям инквизиции? Однако...
Голос главы городской полиции, Германа Рихтера, звучал мягко, почти вкрадчиво. Он как будто намеренно растягивал слова. Точно желал подольше насладиться моим страхом, моей неуверенностью, моим ожиданием окончательного вердикта. Ведь сейчас, в эту самую секунду, решалась моя судьба.
Это был высокий, невероятно худой человек, на вид лет сорока-сорока пяти. Всем своим обликом он напоминал моль. Бледная, почти сероватая кожа. Светлые, почти бесцветные глаза. Такие же блеклые, лишенные красок, губы. Редкие, пепельные волосы, сальными прядями свисающие до самого подбородка.
И желтоватые, полусгнившие зубы...
Мужчина склонился ко мне, его лицо приблизилось почти вплотную. И на меня дыхнуло отвратительным смрадом, от которого меня чуть не вывернуло.
Я дернулась в попытке отвернуться, но тонкая, прочная веревка, которой были связаны мои руки, болезненно впилась в кожу, а спина уперлась в спинку стула.
Внутри всё тряслось, как у загнанного зайца, но я лишь упрямо сжала губы и опустила взгляд.
- Однако, - в голосе мужчины явственно проскользнули недовольные нотки. Очевидно, он ожидал иной реакции. - Я могу... скажем так... утаить факт твоего происхождения от властей.
Я удивлённо вытаращилась на него. Наверное, я ослышалась?
Но нет. Бесцветное, блеклое лицо буквально светилось самодовольством и наслаждением собственной властью.
Костлявый палец с грязными ногтями медленно провел по моей шее к ключице. Я вскрикнула и резко мотнула головой, инстинктивно пытаясь скинуть мерзкую руку. А когда это не удалось, попыталась укусить. Но промахнулась.
Громко рассмеявшись, мужчина схватил меня за подбородок. Приподнял. Его глаза плотоядно уставились мне в лицо.
- Люблю таких горячих... строптивых, - хрипло прошептал он, и от его омерзительного дыхания меня снова замутило. - Так вот...
Он отпустил мой подбородок и сделал шаг назад. Окинул меня оценивающим взглядом.
- Я же не изверг, в конце концов, - в голосе Германа Рихтера звучала откровенная издевка. - Ты ведь еще такая юная... такая милая, невинная. Тебе еще жить и жить. А если угодишь в руки инквизиторов... сама знаешь, что с тобой сделают. - Он снова затянулся, а потом выдохнул, обдав меня потоком сизого дыма.
Я судорожно закашлялась, из глаз потекли слёзы. И от дыма, и от ощущения бессилия. Ведь я даже вытереть их не могу самостоятельно! Руки-то связаны за спиной!
- Ну-ну, - с нарочитой заботой вымолвил мужчина и, склонившись, промокнул мои глаза грязным платком. Грязным и не менее вонючим, чем его дыхание. Меня передернуло от отвращения. - Не надо плакать. Ведь есть и иные варианты... Всё зависит от тебя. Твоего благоразумия, твоей сговорчивости...
Он мог не продолжать. Я уже прекрасно понимала, куда он ведет.
- Нет! - это вырвалось даже прежде, чем я успела подумать.
Хотя, о чём тут думать? Лучше сдохнуть, чем... бррр!
- Нет? - бледные губы скривились в жалком подобии улыбки. - Думаю, ты несколько поспешила с ответом. Подумай, как следует...
- Нечего мне думать! Иди ты к дьяволу! - от ярости и бушующего в крови адреналина я подавилась слюной и снова закашлялась.
Нет, нет и еще раз нет! Стать любовницей этого отвратительного подонка в обмен на жизнь? Точнее, на отсрочку. Ведь я прекрасно понимала, что, рано или поздно, он все равно сдаст меня инквизиторам. Просто перед этим получит всё, что возжелает его больное воображение.
Ну уж нет, увольте. Лучше уж сразу.
- Я дам тебе срок до завтра, - самодовольная улыбка исчезла с губ, лицо стало каменным, а плотоядность из взгляда испарилась, уступив место ледяной жестокости. Такой ледяной, что об нее можно было порезаться. - Если не согласишься, я отвезу тебя в город и сдам инквизиторам. А перед этим возьму всё, что захочу. Сам. А потом прикажу высечь. Публично. Чтобы все знали, кто ты.
Я задохнулась. Сердце заполошно заколотилось, из глаз невольно брызнули слёзы. Это не укрылось от цепкого взгляда Германа Рихтера. Его лицо расплылось в довольной ухмылке. Очевидно, он уже праздновал победу.
Развернувшись на каблуках, мужчина решительным шагом направился к выходу. У двери снова обернулся.
- Выбор за тобой.
Негодяй!
Дверь хлопнула, замок натужно лязгнул, и я осталась одна...
Едва шаги за дверью стихли, я резко выдохнула, с трудом подавила всхлип и осмотрелась. Истерика мне сейчас поможет меньше всего.
Сумрак камеры развеивало лишь скупое пламя свечи, которую глава полиции оставил в углу комнаты. И которая стремительно догорала. Слишком стремительно…
Бледно-оранжевый с голубым ободком язычок нервно танцевал, отбрасывая на влажные, словно даже липкие стены странные, призрачные тени.
Я прищурилась, стараясь разглядеть противоположную стену и едва не поморщилась. По серой каменной кладке ползла густая, похожая на слизь, капелька. Да и запах тут царил омерзительный. Пахло затхлостью, плесенью и... гнилью.
Очевидно, меня привели в какое-то подземелье. Куда именно - этого я не знала, поскольку тащили меня сюда с завязанными глазами.
Поморщилась. Во рту всё еще было горько от какого-то пойла, которое в меня влили. Что-то травяное, удивительно мерзкое, едкое... Я судорожно сглотнула, пытаясь побороть тошноту.
Потом прислушалась, стараясь уловить хоть какие-то звуки... может, я смогу услышать других заключённых?
- Эй? - робко позвала. Потом несколько громче и увереннее. - Эээййй!!!
Но ответа не последовало. Меня окружала тишина. Гулкая, тяжелая. Как земля на могиле.
Бросила отчаянный взгляд на стремительно оплывающий, точно плачущий горькими слезами, воск свечи. Еще пару минут, и к гробовой тишине добавится такая же гробовая темнота. И часы мучительного безвременья. Безвременья, полного ожидания мучений, пыток и позора.
А всё потому, что я... эйвери.
Меня зовут Лира Дэнс, и я из рода эйвери. Из рода прокаженных. Тех, кого в нашем государстве ненавидят, боятся, преследуют. А если поймают, то... отправляют в место, откуда еще никто не возвращался.
В место, носящее леденящее душу название: Аушванг.
По словам Святой Инквизиции, всё это делается для того, чтобы обезопасить общество от черной магии, которой мы, якобы, владеем. И, с другой стороны, чтобы попытаться вылечить нас от скверны, текущей в нашей крови. Вот только никто еще не видел ни одного излеченного... Люди, попавшие в руки инквизиции, просто исчезают. Навечно.
Или погибают от рук озверевшей от страха толпы...
Как мои родители.
Я до сих помню тот кошмарный день, когда случился погром, разделивший мою жизнь на "до" и "после". Один из самых крупных за всю историю нашей империи.
Гонения на эйвери вспыхнули сразу во многих городах. Обезумевшие жители, напуганные длительной засухой, повлёкшей за собой гибель урожая, скота, а также эпидемией лихорадки, выкосившей многие деревни, ринулись крушить и убивать. Убивать тех, кто, по мнению святой инквизиции, был повинен в череде неудач, постигших наше государство. То есть нас, эйвери.
Мы тогда жили с родителями и моим младшим братом в деревне. Вели маленькое, но вполне обеспечивающее нас пропитанием хозяйство.
У нас был чудесный, чистый, уютный домик, с десяток кур и гусей, а еще две коровы - Питти и Митти. Отношения с соседями были мирными, их можно было даже назвать теплыми. Моя мама обладала целительским даром, - как, впрочем, многие женщины из нашего рода - и когда началась эпидемия, ей удалось спасти далеко не одну жизнь. А еще мы делились с соседями продуктами. Поскольку наших кур, гусей и коровок болезни миновали, а наши поля не высохли. Может, потому что мы вкладывали в своё хозяйство не только силы, но и любовь?
Как бы там ни было, но именно этот факт окончательно убедил наших соседей в том, что это наш род повинен в бедствиях, а нас защищает сам дьявол. И когда инквизиция выпустила манифест о том, что все оставшиеся эйвери должны быть незамедлительно пойманы и доставлены в Айшванг, дабы остановить засуху и болезни, обезумевшие от страха и бессилия перед природными стихиями люди бросились в бой...
Сначала они сожгли наш дом. Потом убили наших гусей и кур. Они зарезали наших коровок. А потом... потом они выволокли во двор моих родителей, моего братика и принялись избивать их. Руками, ногами, палками, камнями.
Мне чудом удалось сбежать и спрятаться в густой листве растущих на опушке леса кустов. И я, захлёбываясь от бессильных рыданий, смотрела, как озверевшая толпа убивает моих близких. Смотрела, испытывая нестерпимую боль. Такую нестерпимую, какую только может испытывать пятилетний ребенок. Но, в то же время, я не могла отвести взгляд от страшной картины. Как ни старалась. Пока...
- Идём со мной, быстро...
Чья-то рука крепко схватила меня за плечо. Я испуганно обернулась и увидела нависающее надо мной худое, бледное, бородатое лицо. С трудом пробившись сквозь мутную пелену слёз, я узнала местного кузнеца, Золмана Брасло.
Моя мама не далее, как на прошлой неделе выходила его жену Лайму, милую, полную женщину с неизменной улыбкой на круглом лице и очаровательными ямочками на пухленьких щечках.
Детей у четы Брасло не было, как они ни старались. А потому они всячески привечали соседских ребятишек, одаривая их то сладкими пирожками, то выкованными из остатков железа фигурками зверюшек и птичек. У меня тоже была такая фигурка. Маленькая синичка с нежными перышками, подаренная мне вечно хмурым, но от этого не менее добрым Золманом. Вот только осталась эта синичка в сожженном дотла доме...
- Идём! - с нажимом поторопил меня кузнец. И видя, что я не в состоянии пошевелиться, решительно сгреб меня в охапку и торопливо потащил прочь.
Они спрятали меня в подполе и держали там, пока всё не закончилось. Эти две недели показались мне целой вечностью. Темной, наполненной леденящим страхом и ожиданием расправы, грызущими душу сомнениями и удушающей, почти лишающей жизни скорбью. Черной, густой, едкой - как дым от пожара.
А когда погром завершился, и Святая Инквизиция, забрав выживших эйвери, наконец, покинула нашу деревню, Золман и Лайма собрали свои скудные пожитки и уехали. В далёкий, далёкий городок. Где никто не знал, что у четы Брасло никогда не было детей. Ведь теперь у них появилась дочь... А я официально стала Лирой Брасло.
***
Если вам понравилась история, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем стиле и жанре:
"Созвездие Эйвери. В логове врага", Диана Клэр ❤️
Я читала до утра! Всех Ц.