Жизнь Сампсона, как и у многих на его веку, была схожа с полевой дорогой – ухабиста, пыльна, а иной раз и вовсе терялась в степной мгле, чтобы потом вновь выйти к солнцу.
Родился он в Самаре, что на Волге-матушке, в летнюю пору 1896 года. Отца, рабочего плотника, он и не запомнил вовсе – тот упокоился в тот же год, едва Сампсон появился на свет. Осталась мать с двумя сыновьями на руках, да с бесконечной нуждой в обнимку. Поднимала их, как могла, на подённых работах. Брат Андрей, что был постарше, скоро на стрелочника на станции выучился, кормился там до самой смерти в голодном двадцать первом. А мать и вовсе не пережила ту лихую пору – свела её в могилу работа по найму да горькая доля.
Сампсон же, отучившись всего три класса, в тринадцать лет пошёл в люди. Определили его учеником слесаря на чугунолитейный завод Лебедева. Смышлёный был паренёк, руки золотые. К шестнадцати годам уже настоящим слесарем на трубочном заводе в шестой мастерской стал. Завод тот, ныне имени Масленикова, стал ему второй школой – и рабочей, и жизненной. Там, среди грохота станков и дыма, прозревал он несправедливость царского строя. И не смолчал.
В начале семнадцатого, за участие в забастовке да за распространение листовок с лицами большевиков – Петровского, Бадаева – схватили его жандармы и бросили в самарскую тюрьму. Той ночью многих его товарищей из шестой и седьмой мастерских забрали. Сидели они в камерах холодных, не зная, что ждёт их впереди. Но судьба-злодейка порой круто поворачивает. Под конвоем вели их этапом в Саратов, а на станции Сердобск и узнали – царя свергли! Революция! В Саратове их и вовсе на свободу выпустили. Вернулся Самсон на завод, но уже не прежним он был – закалённым в бою с самодержавием бойцом. В апреле того же года вступил он в партию большевиков. И с той поры из её рядов не выходил.
А потом грянула Гражданская. В ноябре семнадцатого ушёл он добровольцем в красногвардейский отряд родного завода – на оренбургский фронт биться с беляками. Не робкого десятка был боец, разбирался в технике, грамотный. Потому и направили его в восемнадцатом на курсы начальников инженеров. А после и вовсе в Особый отдел восточного фронта определили – уполномоченным, потом начальником информационного отдела. Партия доверяла – он доверие оправдывал.
Всю гражданскую прошёл он – от Оренбуржья до эвакопунктов, которые возглавлял, а под конец и военкомом госпиталя в Оренбурге служил. Видел он и кровь, и смерть, и разруху. Но выстоял.
В конце двадцать четвертого демобилизовался. Страна лежала в руинах, нужно было строить новую жизнь. И партия снова дала ему задание – возглавить Центроспирт в Акмолинской области. Честно трудился, куда ни пошлют. Был и лектором горкома в Оренбурге, и директором винзавода, и пимокатную фабрику налаживал, и городским коммунальным хозяйством управлял. Везде – с огоньком, с душой.
За доблестный труд и направили его, уже немолодого, в Москву, в Промышленную академию имени Сталина. Грыз гранит науки Самсон пять лет, получил диплом инженера-строителя. И снова – на передовую, но теперь трудовую. Строил заводы на Урале, в Саратове, в родной Самаре. Парторгом ЦК на важнейших стройках был.
А потом – война. Сорок первый год. Опять добровольцем, как в восемнадцатом, ушёл на фронт через Таганский военкомат. Не по годам, а по званию и опыту назначили его членом военного совета 51-й армии в Крыму. Видел он страшное отступление, гибель товарищей. Под Керчью в мае сорок второго его тяжело ранило, контузило. Полгода в госпиталях выхаживали. Едва окреп – снова в строй, заместителем начальника базы по политчасти.
Отгремела война. Отполыхали, как последние зарницы, бои на западе. Но для бригадного комиссара Самсона служба не кончилась. Армия-победительница, обескровленная, но непобеждённая, нуждалась в крепких тыловиках, в организаторах. Его, инженера и политработника, с израненной спиной и контуженной головой, не отпустили на покой.
И в 1945 году, сменив шинель на штатский пиджак, возглавил Центральный мебельный комбинат Министерства Вооруженных сил в подмосковном Костино. Сменил металл и бетон на дерево, чтобы вдовы да инвалиды войны обставили свои скромные углы добротной мебелью.
Позже определили его в Квартирно-эксплуатационное управление Красной Армии, заместителем начальника. Дело это, на первый взгляд, не геройское — казармы да склады. Но Самсон и тут видел фронт. Фронт бытовой, где послевоенному солдату нужно было дать крышу над головой, где каждая печь, истопленная вовремя, была сродни солдатской пайке. Он, знавший цену и фронтовой стуже, и окопной грязи, с присущей ему основательностью взялся за новое дело. Не гнушался ни ведомостями, ни сметами, подписывая их своей твёрдой, ещё по-военному чёткой подписью.
А в сорок шестом Самсона, дипломированного инженера-строителя, ждал новый поворот — перевод в Главное инженерное управление Советской Армии. Специальное управление, дела секретные, объекты особой важности. Тут пригодился доакадемический слесарный опыт, и стаж директора заводов. Но судьба, будто испытывая его на прочность, подкинула новое назначение — начальником отдела кадров и начальником гарнизона в городке Ленинск, что в Сталинградской области.
Стоял Ленинск в сухой степи, обдуваемый всеми ветрами. Гарнизонная жизнь текла размеренно и небогато. Комиссар, прошедший огонь двух войн, член военного совета армии, теперь разбирал склоки между семьями офицеров, следил за хозяйством, принимал доклады о караульной службе. Иногда, выходя на крыльцо своего казённого дома, он глядел на плоскую, как стол, степь, и в ушах у него снова стоял грохот саратовских заводов или свист снарядов над Сивашом. Но он не роптал. Служба есть служба. Он снова строил мосты — на этот раз между армией и миром, между генералами и солдатскими вдовами, между великим прошлым и неясным будущим.
Но раны и контузии, недолеченные в сорок втором, давали о себе знать. Старая спина ныла нестерпимо по ночам, а в глазах от яркого солнца плыли тёмные круги. Врачебная комиссия в сорок восьмом была беспристрастна и сурова: «Демобилизовать... со снятием с воинского учёта». Для Самсона это был новый вид демобилизации — окончательный. Он снял китель, на котором рябило от орденских планок, в последний раз отдал честь у знамени. Нелёгкая это была отвычка — жить без приказов и уставов. Но он был крепок, как уральская лиственница. И снова пошёл строить.
С 1948 по 1950 год, уже окончательно демобилизовавшись, руководил Деревообрабатывающим заводом №2 в подмосковной деревне Пирогово. Смолистый запах свежей стружки, свист пил и стук молотков стали ему песней мирного труда.
А в 1953 году, на излёте своего трудового пути, пригодился его хозяйственный опыт в родном городе – стал он заведующим городским коммунальным хозяйством в Костино. И снова его заботой стали дороги, водопроводы и крыши над головами простых тружеников.
А немного позже в подмосковных Мытищах, работал начальником дорожно-мостовой конторы. Возил он в портфеле свой диплом инженера, а в душе — память о всех заводах, госпиталях и фронтовых дорогах, что ему довелось пройти. И до самой пенсии в конце пятидесятых он клал асфальт, укреплял обочины, следил за мостами. Словно пытался сделать ровной и гладкой ту дорогу для других, что для него самого всегда была ухабиста и полна крутых поворотов. Так и закончил свой путь солдат и строитель, оставив после себя не только память о боях и заводах, но и добрые, прочные дороги, по которым и по сей день ездит жизнь.
Упокоился Самсон в семьдесят втором, на Переделкинском кладбище, что под Москвой. Лежит он там, в земле, взрастившей его, простой русский человек, солдат и строитель. Рядом – Пастернак, Чуковский, другие писатели. Но его жизнь, его судьба – это тоже книга. Книга о том, как век-волкодав насёк на своём крупе, но не сломил. Выстоял человек. И в этом была его главная победа.