Обозреватель «Вечернего Санкт-Петербурга» Сергей Князев о книге Гузель Яхиной «Эйзен» (18+)
Гузель Шамилевна Яхина проснулась знаменитой в 2015-м, после выхода романа «Зулейха открывает глаза» о раскулачивании в татарской деревне в 1930-м. Спустя четыре года российское телевидение выпустило одноимённый восьмисерийный сериал, что ещё больше упрочило статус Г. Яхиной как одного из главных современных отечественных беллетристов. На этот раз перед нами нон-фикшн — прихотливо выстроенная художественная биография выдающегося кинорежиссёра Сергея Михайловича Эйзенштейна (1898–1948) в попытке разгадать загадку его жизни в искусстве.
Это не сочинение в привычном жанре «Жизнь замечательных людей»: родился — совершил — умер, и вот вам хроника жизни и перечень сделанного; нет, это художественное произведение, портрет творца на фоне эпохи. Книга состоит из 8 частей — по количеству фильмов Эйзенштейна, поясняет нам автор (хотя официальная фильмография Эйзенштейна вообще-то насчитывает 14 позиций, но пусть, художник так видит).
В книге множество тем и сюжетов. Мне более всего интересно было следить за тем, как изображён настоящий художник (гений, если угодно), который социально и финансово более чем благополучен и обеспечен: вспомним знаменитое «Из всех искусств важнейшим для нас является кино…»; «Мы на идеологии не экономим!» Нужно тысячу человек на массовку? Будет. Хотите, Сергей Михайлович, поехать в Европу в творческую командировку? Пожалуйста. Желаете в Мексику — тоже не вопрос. Жаждете преподавать — вот вам кафедра в вузе.
И который, тем не менее, ставит своей целью не понравиться начальству, не создать нечто, прославляющее советскую власть (хотя понятно, что без этого никуда), а составить новаторское по языку художественное высказывание. Ему не славы с деньгами надо (хотя и это, понятно, не помешает), а художественную мысль разрешить, сделать нечто, что до него никто не делал (что, собственно, и называется творчеством).
«Революция дала мне в жизни самое для меня дорогое, — писал Эйзенштейн, — это она сделала меня художником. Если бы не революция, я бы никогда не “расколотил” традиции — от отца к сыну в инженеры. Задатки, желания были, но только революционный вихрь дал мне основное — свободу самоопределения».
Какова себестоимость творческих побед в таких условиях? Нервные срывы, неудовольствие высшего руководства, внутренний ужас при внешней весёлости, постоянный стресс, инфаркты, ранняя смерть… Для пущего эффекта автор в финале книги сравнивает жизнь и творчество Эйзенштейна с путём его ученика Григория Александрова, успешнейшего, как известно, отечественного комедиографа. Дескать, вот вам настоящий советский кинодеятель: невероятный успех, любовь власти, любовь народа, сумасшедшие сборы, но Эйзенштейн — гений, а Александров нет. Сравнение оправдано и продуктивно, жаль только, что походя зачем-то пнули другого режиссёра:
«Так в чём же дело?.. В странной ли моде на мутное до головной боли и длинное до зевоты кино, что введёт в семидесятые Тарковский».
Что имеется в виду под мутностью и длиннотой до зевоты? Кадры «Иванова детства», которые ты никогда не забудешь из-за взгляда несчастного мальчишки в исполнении Николая Бурляева, весь смысл жизни которого теперь, после смерти родных, — уничтожить как можно больше немцев? Или мученическая кончина героя Юрия Никулина в фильме «Андрей Рублёв»? Что могло вызвать такое неудовольствие человека, рискнувшего написать эти слова про мутность и затянутость? Или это сказано не от имени автора, а от имени Г. Александрова? В любом случае выглядит это как минимум неблагородно.
Что, впрочем, естественно. Эйзенштейн гений, а вы — нет.