1. Быть = действовать
«К философии поступка» (начало 1920-х)
О «не-алиби» человека в бытии: жить — это всегда как-то поступать, человек —существо поступающее, и невозможно уклониться от ответственности (перед Богом) и смотреть на мир, «как если бы меня в нем не было». Но поступок всегда направлен на другого, и «К философии поступка» завершается словами об «абсолютном само-исключении» ради другого.
2. Мир диалогичен
«Автор и герой в эстетической деятельности» (начало 1920-х)
О том, что сама структура мира — диалогична. Диалог — ключевое понятие в философском лексиконе Бахтина. Чтобы был «я», нужен «другой». Меня без другого не бывает. Другой знает обо мне то, чего я о себе никогда не узнаю, как невозможно увидеть собственную спину. Только другой видит меня в действительности, я вижу себя только в отражении зеркала. Мне нужен «другой», а еще — «Абсолютный Другой». И религия — это диалог: «персональное обращение к персональному Богу». Автор дает герою существование и свободу, как Бог дает их человеку.
3. Достоевский — это полифония
«Проблемы творчества Достоевского» (1929) / поздняя редакция «Проблемы поэтики Достоевского» (1963)
Книга, сделавшая Бахтина явлением мирового масштаба. Здесь написано то, что мы учили в школе: про «полифоничность» романов Достоевского, когда автор дает каждому герою говорить от себя, не вмешиваясь, не оценивая и не поддерживая один голос против другого. Сергей Фудель критиковал такое бахтинское прочтение романов Достоевского, будто Бахтин указывал на нравственный релятивизм Достоевского, как если бы писателю было все равно, где истина, а где ложь. Как кажется, Бахтин этого не писал. Любопытно, как один выдающийся христианский мыслитель не разглядел в другом выдающемся христианском мыслителе «единоверца». Чтение Бахтина, скорее, наводит на мысль, что писатель дает герою свободу так же, как Бог дает ее человеку — свободу вплоть до бунта против Себя Самого — и не перестает человека любить, даже тогда — а вернее, именно тогда — когда человек ошибается. Потому что тот, кто меньше всего заслуживает любви, как правило, больше всего в ней нуждается.
4. Смех — путь к свободе
«Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса» (1965)
По Бахтину, средневековый карнавал — особое время перед Великим Постом, когда обычные «нельзя» ненадолго превращаются в «можно», смешиваются верх и низ (снова, кстати, диалогичность), а смех направляют на всё — даже на святыню. Но смысл такого смеха не в том, чтобы святыню отрицать, а том, чтобы, наоборот, утвердить: раз она проходит испытание осмеянием и все равно остается для людей святыней, значит — она святыня воистину. Смех у Бахтина выступает как путь к освобождению от всего не-подлинного, внешне навязанного, «официозного». Сергей Аверинцев в статье «Бахтин, смех, христианская культура» проблематизировал эту тему: всегда ли и всякий ли смех — освобождение? А как же Богочеловек Иисус Христос, который был единственным в истории абсолютно свободным человеком, но — не смеялся?
5. «Здесь и сейчас»
«Форма времени и хронотопа в романе» (1975)
Понятие «хронотоп» — еще одна визитная карточка Бахтина. Не существует «смысла вообще», смысл чего бы то ни было возникает там и тогда, где и когда его схватывает конкретная личность, находящаяся на пересечении конкретного времени (хронос) и конкретного места (топос). И автор, и герои, и читатели — такие личности-хронотопы. Почему это не только отвлеченная литературно-философская теория? Осознать себя через хронотоп — остро пережить единственность момента «здесь и сейчас», из которого только и возможен ответственный поступок в направлении Другого.
--
Автор: Константин Мацан — кандидат философских наук, ведущий и автор программ на радио «Вера»