Знаете, какое у меня самое страшное слово? Не «рак», не «война», не «кризис». Самое страшное слово — «надо». «Надо съездить к тете Люде на праздник». Эта фраза повисает в воздухе каждый раз, как часы отбивают последние дни уходящего года. И мое сердце, вместо того чтобы радостно екать, сжимается в комок ледяного страха.
Это не предвкушение праздника. Это объявление мобилизации. Мобилизации моей психики, моей выдержки и моей способности улыбаться, когда внутри все обугливается.
Представьте себе картинку. Небольшая хрущевка, пахнущая нафталином, гречневой кашей и тихим отчаянием. На столе — неизменный салат «Оливье» 1985 года образца, где колбаса отдает чем-то химическим, а майонез лежит пломбиром. И они. Дальние родственники. Те самые, которых ты видишь раз в год, но которые почему-то знают о твоей жизни все. Абсолютно все.
Тетя Люда — главный режиссер этого спектакля в декорациях советского прошлого. Ее объятия напоминают захват каратиста, а поцелуи оставляют на щеке мокрый след. Ее глаза — два рентгеновских аппарата. Они сканируют мою прическу («Ой, а что это ты в такой цвет покрасилась? В больную какую-то»), мое платье («Нарядное, конечно, но для ресторана бы подошло, а тут семья»), мою жизнь.
И начинается. Балет на костылях моих нервов.
Акт первый: «А когда уже внуки?»
Я только разжимаю челюсти после ледяного поцелуя, как слышу:
«Ты посмотри,какая вся худая! Небось, эти твои йоги опять? Ребеночка выносить сил не хватит! А Каренину ты читала? Помнишь, она тоже худющая была и к поезду кинулась!»
Я пытаюсь улыбнуться и бормочу что-то про карьеру и самореализацию. В ответ — вселенская тоска в глазах тети Люды.
«Какая карьера,милая? Я в твои годы уже троих рожала и на ноги ставила. А ты все с этими… проектами. Воздух продаешь».
Мой муж в этот момент пытается раствориться в стенке с обоями в ромашках. Но тетя Люда безжалостна.
«А ты,Витенька, что же мучаешь-то ее? Мужчина должен настоять! Хозяин в доме!»
Витенька, который за день до этого успешно провел многомиллионную сделку, скромно опускает глаза в тарелку с оливье. Я чувствую, как по моей спине ползет мурашка стыда и бешенства.
Акт второй: «Сахарная муха в моем бокале»
Потом начинаются тосты. Тосты за «мир во всем мире», за «здоровье родителей, кого уж с нами нет» и обязательно — за то, чтобы мы «одумались». Я наливаю себе вина. Красного, сухого. Мое маленькое, единственное утешение в этом аду.
И тут подлетает дядя Коля, муж тети Люды. Молчаливый, как рыба, но с обостренным чувством справедливости в отношении алкоголя.
«Что это ты,пьющую женщину я не уважаю! — выдает он, и его рука с дрожащими пальцами тянется к моему бокалу. — Давай-ка, я тебе сладенького, полусладкого добавлю. А то горькое — это для алкоголиков».
И он, не спрашивая, выливает в мой изысканный «Мерло» дешевый, приторный «Киндзмараули». Я смотрю на этот красно-бурый коктейль, в котором плавает пылинка, похожая на сахарную муху, и понимаю — это метафора. Метафора всей этой ночи. Мое хрупкое, взрослое «я» кто-то бесцеремонно разбавил своим липким, сладким и абсолютно чужим мнением.
Акт третий, финальный: «Гречневая каша на вынос»
Три часа. Три часа я киваю, улыбаюсь, сжимаю кулаки под столом и мысленно повторяю мантру: «Я скала, я крепость, я лед». Я выслушиваю, что моя работа — ерунда, моя квартира — клетка, а мое счастье — неправильное, потому что не проверено тетей Людой на вшивость.
И вот кульминация. Мы уже в пальто, уже у двери, уже почти свободны.
«Постойте,родненькие!» — кричит тетя Люда и скрывается на кухне.
Она возвращается с кульком.Тяжелым, влажным.
«Вот вам,дорогие, гречневой кашки. Я сама варила. Вы там, в своих супермаркетах, одну химию едите. А это — здоровая пища».
Я беру в руки этот теплый, протекающий пакет. Он пахнет той самой гречкой, что стоит в квартире. Пахнет чужим бытом, чужими представлениями о жизни, чужим навязчивым участием. Это не еда. Это символ. Символ груза, который мне вручают со словами «мы же родня».
Мы молча едем в лифте. Молча садимся в машину. Я ставлю этот пакет с кашей на заднее сиденье. И мы молчим. Все тридцать минут пути. Потому что слов нет. Есть только выжженное поле внутри. Усталость, сравнимая с разгрузкой вагонов. И тихая, свинцовая обида. Обида за свое растоптанное личное пространство, за свои ценности, которые посмели назвать «ерундой», за свое право на свое, отличное от их, счастье.
Я не ненавижу их. Я ненавижу эти праздники. Ненавижу этот театр абсурда, где я — плохая актриса с дрожащими губами и кулаками в карманах.
И знаете, что я сделаю с этой гречневой кашей? Выброшу. Просто выброшу в мусорный бак у своего дома. И в этот момент почувствую первое за весь день облегчение. Потому что это — мой маленький, тихий бунт. Мое «нет». Мое право не есть то, что мне с таким усердием навязывают.
Может, я и стерва. Но я свободная стерва. И мое счастье начинается там, где заканчиваются их кружевные занавески и советы. Просто дожить бы до этого момента.