«Что за вопрос?» – спросите вы.
Но в том-то и дело, что всегда существовали, точно существуют сейчас и вряд ли когда-либо перестанут существовать люди, убежденные в том, что как раз им-то можно все! И это не единичный феномен, а массовый. И для него уже давно придумали свой термин: «вседозволенность».
«А, - скажете вы, - это о тех, кто распивает алкоголь прямо на детских площадках, громко врубает музыку у вас под носом, нарочито бросает мусор рядом с урной, а не в нее?!»
Нет, мы не об этих мелких хулиганах, которые просто обычные «эпатажники» и не более того. Мы же ведем речь конкретно о «вседозволенцах» – о людях, твердо убежденных в своем праве диктовать условия миру и другим, в то время как для них самих подобных правил просто не существует!
«Вседозволенцы?!» - скажете вы – Что они такое? Приведите пример».
Пожалуйста! Зима, деревянная горка. Детишки, кто постарше, кто помладше, кто с картоночкой, кто с ледяночкой, кто в комбинезончике, кто в шубке - дети всех мастей, цветов и размеров стремятся побыстрее попасть на горку, чтобы хоть разок с нее съехать, пока на дворе не стемнело. Горка одна, а детишек на площадке много. Вот и выстроилась целая очередь из желающих на нее взобраться.
Однако на входе на горку затор, настоящая «пробка». Но из-за чего же? Оказывается, пробку организовала девочка-подросток лет 12-ти – деловая такая, хоть и мелкая. Девочка с виду обычная, подросток-подростком, две руки, две ноги, не смазливая, но и не уродина, розовая шапочка, обычная курточка – а ведь такое учудила: насмерть обосновалась на нижней площадке горки, встав в распорку, и никого не пускает. И не просто не пускает, а требует выкуп за право прокатиться. Под выкупом подразумевается все, что угодно, но только полезное: хоть конфетка, хоть ледянка, хоть варежки – но обязательно обе, а не одна! Стоит она насмерть, не стесняется, а еще покрикивает. Ребята, даже те, кто явно постарше и покрупнее ее будут, пугаются и… отдают ей кто - что за право скатиться вниз: кто конфетку, кто ледянку, кто варежки.
«Так ведь это же ребенок! - возразите вы. – Разве можно на его примере выводить целую психологию вседозволенности?»
Погодите, будут вам и взрослые. Вот кто-то из мамаш, не выдержав рева своего малыша, непременно жаждущего съехать с горки, подходит к девочке и так ласково-преласково спрашивает, почему она это делает. И та нагло-пренагло отвечает: «А у меня есть право!» Далее следует немая сцена, а потом выяснение отношений между двумя родительницами с задетыми родительскими чувствами: мамаши орущего малыша и маменьки этой потерявшей берега девочки-подростка. В ходе взаимного обмена любезностями, а заодно и нелицеприятными характеристиками детям и нецензурной лексикой, выясняется: они и их деточки «право имеют» на все, тогда как другие «права не имеют» ни на что!
То, что дети не понимают, кто и на что имеет право, и где пролегают берега этого самого «право имею» – понятно. Но как объяснить то, что взрослый человек на полном серьезе убежден в своем исключительном праве диктовать условия целому миру? И не просто убежден, но даже готов сражаться за свою исключительность. Глядите, две ругающиеся мамаши уже колотят друг друга детскими ледянками по голове, а вот - повалились в сугроб, норовя утопить в нем друг друга. Детям горка больше уже неинтересна, они тесным кольцом столпились вокруг дерущихся родительниц и радостно улюлюкают - наконец-то затор на горке ликвидирован!
Вот вам психология вседозволенности в действии.
…
Как верно заметила та мелкая «вседозволенка», в основе такой психологии всегда лежит базовое убеждение в собственной привилегированности, оформленное как «право имею». Уберите из головы этой девочки представление об избранности – и все, следа не останется от ее вседозволенности: и других детишек рядом она увидит, и взрослой тете хамить побоится, и сама в очередь на горку встанет, а, возможно, даже мелкого вперед пропустит! Но нет: в глупой башке нашей девочки крепко-накрепко засела идея-фикс собственной исключительности и прилюдная драка ее мамашы с другой вряд ли это изменит…
Но как и почему у нормального с виду человека, у которого, как и у всех остальных, только две руки, две ноги, одна голова, а нимба над головой или же каких-либо иных признаков «особости» не наблюдается, рождается такое утрированное представление о собственной избранности?!
Почему-то принято считать, что это «право имею» есть прямое следствие привилегированного социального происхождения. Но так ли это? Не кажется ли вам, что происхождение и жизнь в определенной среде – это только повод, который дает возможность проявиться выбору самого человека. И решающим тут является именно внутреннее убеждение самого человека, тогда как социальное окружение - это только фон для реализации давно вынашиваемого «Я право имею на все, другие же – ни на что!».
Помните горе-философа Родиона Раскольникова с его «тварь ли я дрожащая или право имею»? Разве он знатного происхождения? Напротив, именно бедственное положение и вызвало в его «распухшем» от нищеты мозгу образ «сверхчеловека». Или же Фридрих Ницше, на идею которого о «сверхчеловеке», кстати, и опирался Раскольников. Этот, конечно, не бедствовал особо, но его мозг также «вспух», но только не от бедности, а от болезни: Ницше мучили такие головные боли, что он периодически намеревался покончить жизнь самоубийством. Как видите, все как раз наоборот: «сверхчеловеками» оба заделались не от хорошей жизни!
Подозреваем, что в отношении вседозволенности богатство или нищета, знатность или безродность, здоровье или болезнь – это все поводы, используя которые мир подводит человека к определенной черте, за которой ему предлагается выбор: «Кто ты: человек среди других таких же людей, или же сверхчеловек, убежденный в собственной исключительности?». И вот тут-то некоторые отдают свой голос, а заодно и сердце, формулировке Раскольникова: «Право имею!»
Ф.М. Достоевский в разговоре Раскольникова с Сонечкой Мармеладовой великолепно описал, как происходит этот выбор: «И не деньги, главное, нужны мне были, Соня, когда я убил; не столько деньги нужны были, как другое… Мне другое надо было узнать, другое толкало меня под руки: мне надо было узнать тогда, и поскорей узнать, вошь ли я, как все, или человек? Смогу ли я переступить или не смогу! Осмелюсь ли нагнуться и взять или нет? Тварь ли я дрожащая или право имею…».
Вот он - сам момент выбора в изложении великого русского писателя, с легкой руки которого вседозволенность ныне определятся фразой из «Преступления и наказания»: «Тварь ли я дрожащая или право имею». Но остается вопрос: что же именно толкает человека сделать такой выбор? И тут вновь нам в помощь Ф.М. Достоевский. В его романе есть одна прелюбопытная деталь, на которую мало кто обращает внимание, однако именно она - ключ к пониманию психологии всех «вседозволенцев» вместе взятых. Дело в том, что образ «твари дрожащей», которой Раскольников как раз не хочет быть, позаимствован из пушкинского стихотворения «Подражание Корану», где вольно изложена 93-я сура Корана:
«Мужайся ж, презирай обман,
Стезею правды бодро следуй,
Люби сирот и мой Коран
Дрожащей твари проповедуй!»
Вот оно что! Оказывается, «тварь дрожащая» - это обычный человек, такое же дитя божье, как и все остальные. Но в том-то все и дело, что «обычным», таким же, как и миллионы других, «вседозволенец» быть и не хочет. «Вседозволенец» как раз и не хочет «стезею правды бодро» следовать, живя как равный с равными! Он – «особенный», не как все остальные люди под этим солнцем; ну а если он и «дитя божье» – то «особое дитя».
Как видите, Раскольников честно пытался разобраться в самом себе, и он бы разобрался, если бы не пробоина в его ценностном ряде: Раскольников - эгоцентрик. Вот и получается, что вседозволенность - это доведённый до абсурда, до «права» на убийство эгоцентризм, так скажем, эгоцентризм в апогее!
Спасибо, Федор Михайлович, вам еще в конце 19 века было очевидно, что именно эгоцентризм является своеобразной закваской для будущей психологии вседозволенности. Раз возникнув в человеке как в некой бочке, наполненной незрелым сознанием, эгоцентризм вызывает внутреннее брожение. А, перебродив, однажды становится вседозволенностью и выливается, как плохое вино, затопляя собой всю жизнь человека, ставшего «вседозволенцем». Конечно, на процесс брожения сильно влияют условия хранения бочки-человека: его происхождение, социальная среда и положение и т.п. Но все это просто условия хранения бочки, ускоряющие или же замедляющие происходящее в ней брожение, не более того. Тут вся суть именно в закваске, в базовом эгоцентризме самого человека.
Мы расскажем вам одну историю из советской реальности 70-х годов, о том, как происходил подобный процесс брожения у будущего «вседозволенца», точнее, у маленькой «вседозволенки».
…
Наша будущая «вседозволенка» родилась где-то в середине 60-х годов, в эпоху «развитого социализма». Те из вас, кто постарше, знают этот период советской истории, другие же слышали о нем от родителей. А если же вы были рождены на другой планете, то мы о нем вам расскажем.
То было время, когда рядовой советский человек наслаждался достижениями социалистического строя, совершал трудовые подвиги, и с песней и народными танцами продвигался к светлому коммунистическому будущему. Однако при этом он почему-то ютился в коммунальных квартирах, теснился всей семьею из 5-6 человек в двухкомнатной «хрущобе», часами простаивал в очереди за финскими зимними сапогами, ездил в вещевые и продуктовые туры в столицу, где с боем брал магазины «Варшава» и «Будапешт»… Рядовой гражданин СССР был счастлив, если ему удавалось хоть в раз в жизни вызвать у друзей зависть, явившись в новеньких джинсах и с магнитофоном в руках, но еще более счастлив, если записывался в очередь на покупку машины «Москвич», причем неважно, что получить ключи от машины он должен был только к моменту смерти.
«Так жили все» – скажете вы.
А вот и не все! Ибо социальное деление, наперекор всем идеалам социалистического равенства, каким-то странным образом проскользнуло прямо под самым носом у Владимира Ильича из Царской России и просочилось-таки и в советскую реальность. Лидеры строя удивлялись и называли это «наследием прошлого», хотя сегодня ясно, как божий день, что то была такая же неотъемлемая характеристика социализма, как и дефицит всего и вся, очереди в магазинах и пайки к Новому году…
Правда, у социалистического неравенства все же были свои отличия от неравенства эпохи Российской Империи: если в царскую эпоху твое положение на социальной лестнице определялось по большей части происхождением и титулом, то в советскую эпоху оно обуславливалось исключительно занимаемой должность и доступом к «ресурсам». И если в Царской России дети, желая произвести впечатление на сверстников, говорили: «Мой папа - князь», то в Советском Союзе формулировочка была уже другая: «Мой папа - директор».
Так вот: у нашей девочки папа был мега-директором, руководителем крупного агропромышленно комплекса в центральной части страны. Вы наверняка слышали это наименование - «агропромышленный комплекс», но почти наверняка не представляете себе, что это такое. Для того, чтобы вам стало понятным, на какую ступеньку советской социальной иерархии вскарабкался отец нашей девочки, поясним, что за зверь такой – агропромышленный комплекс (АПК).
Если кратко, то зверь этот – очередной «заскок» советского руководства, которое где-то начиная с конца 60-х годов уже не знало, как посредством планового хозяйства обеспечить все потребности огромной страны. И тогда кому-то там наверху, после очередного совещания с экономистами и хозяйственниками, пришла в голову простая, как пять копеек, идея: а что если объединить сельскохозяйственное производство с промышленным? Чтобы сельхозпродукцию не везти, допустим, с юга страны в Сибирь для ее переработки, а химикаты, допустим, с Урала не тащить на поля под Харьков. А собрать все это в одном месте: и химические заводы, и тракторные мастерские, и предприятия по переработке зерна, и сами сельскохозяйственные угодья! Вот так и родилось на свет божий социалистическое чудо-юдо: агропромышленный комплекс.
Но его происхождение нам не столь важно, как то, что папа нашей девочки был не просто директором одного завода, допустим, химического; он был директором десятков заводов - мега-директором, особенно если учесть, что в 70-е года таких агропромышленных комплексов в СССР было немного: только пара-тройка.
Сегодня и мы с вами, и весь мир знает, что такого рода задумка была не только провальной, но еще и экономически нецелесообразной, и даже разорительной. Советский Союз окончательно рухнул, когда начал строить все «самое большое в мире»: «самый большой» комбинат, завод, в том числе и агропромышленный комплекс. На реализацию этого СССР потратил свои последние материальные ресурсы и, в итоге, к концу в 70-х – началу 80-х годов вошел в экономическое пике, из которого был только один выход - «перестройка», но то совсем другая история. Тогда же, в самом начале 70-х годов об этом еще никто не догадывался. Идея была воспринята с большим энтузиазмом и стала «надеждой всей страны». Все силы были брошены на создание вот таких агропромышленных гигантов: руководителям этих предприятий везде был дан «зеленый свет», им выделяли лучшее из лучшего, давали и людей, и средства, и поощрения, и ордена.
Вот и наша будущая «вседозволенка» с самого раннего своего детства видела всеобщий почет и уважение, оказываемые ее отцу; почет - почти что раболепный, уважение - сильно материальное. Справедливости ради скажем, что сам папаша был человеком суровым, старой, сталинской еще закалки. А еще он был военным, уже в мирное время ставшим успешным хозяйственником в одном из южных городов, заимев при этом репутацию руководителя строгого, но справедливого. Вот этого-то человека в мундире и поставили во главу крупнейшего по тогдашним меркам в СССР агропромышленного комплекса, местом расположения которого выбрали Центральную Россию.
И надо вам сказать, что место то было глухомань-глухоманью... Собственно говоря, тут раньше вообще ничего не было – чистое поле, где с нуля немедленно начали строить многоэтажные дома. Ну а когда построили, оказалось, что даже при большом воображении считать это городом, даже городком, нельзя, и назвали поселком городского типа. Сделали станцию на близлежащей железной дороге и на этом успокоились. В итоге: с пяток улиц, с десяток пятиэтажек по «хрущевскому» типу и штук пять семиэтажек по усовершенствованному «брежневскому» типу, одна школа и два детских садика, четыре магазина, а остальное - многочисленные корпуса АПК. Вокруг же - поля, поля, поля, на многие километры поля… Больший градостроительный абсурд и вообразить себе невозможно.
Пока строились промышленные корпуса, первые жилые дома уже были готовы, и семье директора, состоящей из супруги, которая была много младше его, и дочки, пришлось переехать из многомиллионного, культурного и красивого города в эту глухомань. Без переживаний, «охов и ахов» не обошлось, но пользуясь преимуществом возраста и постоянной занятостью на службе, папаша всячески отгораживался от семейных разборок. А шикарное служебное жилье, что оставалось в родном городе, приказал отдать государству.
Переезд наша девочка осознавала слабо, ибо была еще маленькой. Там детский садик - здесь детский садик; там песочница - тут песочница. Тем более, что персональная машина с водителем, на которой ее возили в садик, осталась при ней. Появились и плюсы от нового места: постоянные визиты важных гостей, где каждый шел с подарочком для малютки; роскошные вещи, которые появлялись, как по мановению волшебной палочки; в сто раз более любезные воспитательницы в местном детском садике, а соседи по дому - в тысячу…
Поселок был маленьким, и все живущие в нем так или иначе имели отношение к АПК. Сюда они приехали в надежде карьеру сделать да денежку на «стройке социализма» подзаработать. Только вот поселковые приехали сюда вкалывать, тогда как семья девочки – управлять! Местные как еле сводили концы с концами на старом месте, так и на новом еле сводят; наше же семейство ну разве что горничную и кухарку не наняло, зато заимело персональную гувернантку - по-советски, няньку - для дочурки…
Большая пятикомнатная квартира по персональному проекту на верхнем этаже обычного жилого дома, созданная из двух квартир; роскошная обстановка; огромное количество книг, ваз, вазочек, ковров, картин, рюшечек... Ну а если приплюсовать сюда еще няньку, новенькую «волгу», персонального водителя и по совместительству помощника по хозяйству – ну чем не рай! Да и соседи если только ниц перед директорской семьей не падали - такие похвалы и комплименты расточали! А воспитательницы не знали, как еще ублажить капризного и нагловатого ребенка, который – дочка «Самого»!
Раболепство местных перед только что приехавшей семьёю «господина главного начальника» описать невозможно! Если бы Н.В. Гоголь жил в том поселке, он набрал бы материал не на один сатирический роман или же комедию... Но, увы, автор «Ревизора» сожалеет о том, что не смог лично засвидетельствовать свое почтение доченьке и ее маменьке. А засвидетельствовать ему действительно было что!
Чего, например, стоила одна только маменька. Сказать, что она была особой эксцентричной – значит ничего не сказать. Эксцентрик по-советски – то совершенно особое явление! Судите сами. Химик по образованию, работать она никогда не работала, зато тяготела к «искусству», весьма, правда, своеобразно понятому, но еще больше - к манерам и нравам дворянской России. Дома она так и сыпала французскими словами; по вечерам читала доченьке на ночь не сказку, а какую-нибудь русскую классику, даже если той по возрасту слушать это было не положено; малышке велела любить поэзию, говорить четырехстопным ямбом и называть себя не иначе, как «маменькой», а отца – «папенькой». Шофера маменька звала «Николя» вместо Коли, няньку «Надин» вместо Нади, а еще и ручку для поцелуя супругу подставляла - тот не возражал: как человек военной выправки, к причудам молодой супруги он относился философски. А та тем временем расхаживала дома в нарядных роскошных платьях; покупала новую мебель и вазочки с коврами; нанимала то «учителя французского», то «английского», то танцев... Хотела было рояль купить, да тот не пролез в лестничный проем их поселковой многоэтажки, и пришлось ограничиться пианино.
Так они и жили. Маменька обращалась на французском к соседям, пугая тех до полусмерти, и весь день читала романы. Супруг строил и руководил, получая очередные награды и седые волосы. Доченька смущала соседских девочек своими нарядами, манерно общалась с папиным водителем, когда тот возил ее за 500 метров в садик, и время от времени бренчала на пианино…
Более сюрреалистическую картину и представить себе не возможно! Вообразите: вечная советская «стройка социализма», где посреди чистого поля стоит ряд многоэтажек, разбавленных несколькими магазинами да школой с домом культурой. До ближайшего города – километры полей без дорог. А в одной из многоэтажек живет мадам с месье и юная мадемуазель. Вокруг поля, поля, поля, но здесь - все как в лучших домах Парижа! Им бы жить где-нибудь на юге Франции, в частной вилле, а не в этом советском недоразумении… Но они надеялись: надеялись, что стройка века вот-вот закончится, и заслуженный директор будет переведен с повышением в более приличное место… в какой-нибудь многомиллионник, а лучше в саму столицу, министром, например! Но стройка почему-то все не заканчивалась, и не заканчивалась… Директор все седел и седел, маменька становилась все эксцентричнее и эксцентричнее, а доченька все избалованнее и избалованнее.
Шли годы. За детским садиком пришла школа, но бонусов у девочки не убавилось: отпрыска «самого» столько же заботливые, сколь и раболепные учителя усадили на лучшее место в классе; директриса лично принимала ее у водителя и лично же ему отдавала; завуч пристально следила, чтобы никто деточку «ни-ни» ни взглядом, ни словом, ни жестом, а еще чтобы в дневнике были только приличные отметки.
Конечно, при таких условиях дружбы в классе она ни с кем не завела, как впрочем, не завела она ее и во дворе. Дети очень чутки к любой фальши, а тут фальшиво было все – от внимания со стороны учителей, до ее оценок в дневнике! Но, не раз наказанные за попытки устроить зазнайке бойкот или же организовать «темную», местные ребятишки приутихли и до времени смирились с ней как с неизбежным злом. Короче говоря, рай, а не учеба в школе!
Только соседи почему-то перешептывались, крутили пальцем у виска и поговаривали: «Быть беде». И они оказались правы, ибо простой русский человек мудр, ох как мудр! Он, конечно, порой не может отличить французский от английского, говорит «чаво» и «гэ-кает», но школа жизни заменяет ему литературу и иностранные языки на главное - на умение проживать! И действительно, беда не заставила себя долго ждать… Папенька внезапно скончался от сердечного приступа после какой-то очередной неприятности по службе. Среди белого дня, прямо в персональной машине по дороге домой. Нашей девочке тогда было около 12-ти лет.
И вот тут-то все и началось. Конечно, новое начальство клятвенно пообещало заботиться о семье заслуженного почившего, но как только ушло с кладбища – сразу же и позабыло о данном обещании. И маменька, и доченька, обе к этому времени сильно развращенные и не в меру избалованные, остались одни. И где? - В маленьком поселке посреди полей. Но одно дело жить здесь, когда твой папенька и супруг – «хозяин всех гор окрестных, лесов, полей и рек», а другое – когда из «члена Царской семьи» ты превращаешься в маленького жителя маленького поселка чёрт-те где…
Конечно, жить им было на что и где, но как же все изменилось вокруг! И дело тут не в отношении окружающих, внезапно обернувшемся насмешкой – увы, таков человеческий ум, и подобное случается частенько, но вот оно переживается по-разному. Дело было в них самих, в самой маменьке и в самой доченьке. Ибо не такие уж злобные взгляды стали бросать соседи – просто они вдруг показались нашим дамам злобными. Не так уж обнаглели учителя в школе вкупе с завучем и директрисой – просто маменьке и дочке захотелось пожалеть себя самих. Не такими уж неприветливыми стали продавщицы в магазине и дворничихи на улице – просто обе захотели их такими увидеть. И не такими уж хамскими вдруг заделались одноклассники – просто обеим выгодно было так думать.
Им бы жить да жить, ибо мать еще молода, а у нашей девочки вообще все впереди… Но без прежнего статуса это самое «впереди» их не устраивало. Социальный статус – вот что раньше подтверждало их внутреннюю уверенность в собственной исключительности и избранности. С потерей же прежнего положения покачнулись сами основы их жизни: им стало казаться, что Небо покусилось на самое святое, что у них было – на представление об «особости».
Да, все действительно было так, и Небеса действительно отказались дальше подтверждать представление наших дам о себе как об «особых» особах, ибо больше это было неполезно для их душ… Но если бы все было так просто! Ведь с исчезновением внешнего подтверждения внутренняя убежденность не исчезнет, тем более, если эта убежденность так глубоко вросла в сердце, как она вросла у маменьки и доченьки.
Видя такой тяжкий случай, на помощь Небесам пришел Мир… и началась игра по сниманию корон. Маменьке пришлось-таки выйти на работу – и соседи по дому ухмыльнулись. Потом из дома стали исчезать дорогие вещи – это маменька попыталась начать их продавать – и продавцы на местном рынке захихикали. Затем юную принцессу посадили на обычную парту к остальным и стали ставить заслуженные ею «3», а то и «2» балла - и одноклассники порадовались. В довершение всего, наша девочка выросла из всех своих прежних нарядов и пришлось ей ходить в том же, что и всем остальным - и окружающие девочки возликовали!
Да, много сил положил Мир на маменьку и на доченьку. Много дней и месяцев ангелочки с Небес тайком подпиливали незримые короны избранности, что так крепко вросли в их головы. Однако даже ангелочкам спилить удалось лишь видимые части корон, тогда как сами они никуда не делись. И если эти короны раньше были заметны каждой поселковой дворняге за версту, то отныне сделались невидимыми - только то и всего! Сдаваться на милость Небес, принимать свою судьбу и пересматривать убеждения наши дамы явно не собирались. Эпизод про детскую горку - это про них…
Очень скоро Небеса смекнули, что маменька, похоже безнадежна, по крайней мере, в этой жизни. Видимо, ее «корона» была очень крепкая – такую Миру пилить и пилить, долго и упорно. И сидела она у нее на голове, очевидно, не одну жизнь – такую снимать и снимать, даже не снимать, а сдирать. И тогда Небеса оставили маменьку в покое, а вернее, в том болоте жизни, куда она сама себя завела своим эгоцентризмом. Вон, посмотрите, она до сих пор все еще ходит в короне: проржавевшей, съехавшей на одно ухо, но все же – в короне!
Ну а доченька… Свойственный её душе эгоизм на благодатной почве привилегированного положения, которым она наслаждалась столь долгое время в детстве, расцвел пышным цветом и превратился уже в откровенный эгоцентризм. Семейная же трагедия послужила для этой базовой эгоцентрической психической структуры своеобразной закваской, конечным продуктом которого и стала вседозволенность – если выражаться образно, то душа девочки испекла «пирог» вседозволенности, и он оказался несъедобным. Несъедобным – но только для окружающих, саму же девочку вседозволенность вполне устроила.
В процессе такой «выпечки» наша будущая «вседозволенка» прожила некоторое время после ухода папеньки, смерть которого и последующее за этим изменение социального статуса вызвали в ее незрелой душе сильнейшее брожение: брожение чувств, эмоций и мыслей – это душа делала свой мировоззренческий выбор. «Бродила» ее душа провела пару-тройку месяцев, но затем на прямой вопрос Небес: «Кто же ты: такая же, как и все, или же особая, которой можно все?» - она ответила… вседозволенностью.
Однажды ранним утром наша девочка примерила на себя костюмчик «вседозволенки»: повертелась перед зеркалом, посмотрела на себя слева, потом справа, решила что смотрится преотлично, и вышла из дома. А потом… потом покрасовалась в новой одежке «вседозволенки» перед соседями, нахамив им; пару раз сходила в таком «костюме» в школу и устроила там дикие скандалы; четыре раза нахамила случайным прохожим; ударила продавщицу в магазине; пять раз отколотила ни за что ни про что свою одноклассницу, сказавшую ей, что теперь она «как все»; шесть раз нагрубила собственной маменьке – и ей понравилось, очень даже понравилось!
«Вот оно! – сказала наша юная «вседозволенка» сама себе, - Я нашла!». А нашла она оружие для борьбы с Небесами и с Миром за право навсегда оставаться в короне – вседозволенность или же «особость» поведения!
Вы спросите: «Как же в ее положении можно было вести себя еще более «особенно»? Одно дело, когда папенька жив был, тут все понятно: персональный водитель, лучшие наряды, нянька, все можно. А теперь-то как?»
Да вот так: дерзко, самоуверенно, вызывающе, нагло, по-хамски, подставляя и предавая, клевеща и манипулируя – так, как ведут себя потерявшие берега «вседозволенцы». А как еще «особенно» она могла себя вести - не святой же прикинуться, хотя есть и такой вариант, но в наше время святость ни на кого не произведет впечатления. Вот и выбрала она как свою «особенность» одиозное поведение крайнего «вседозволенца».
…
Вседозволенность – страшная болезнь. Очевидно, что беды этого мира – от человеческого эгоцентризма. Но эгоцентризм, переросший во вседозволенность – это не беда, это уже настоящая трагедия. Эгоцентризм, превратившийся во вседозволенность – это национализм, фашизм, реваншизм; это сталинские лагеря и нацистские лагеря смерти; это унижение, предательство, клевета, ограбление… все это следствия вседозволенности.
Наша героиня в своей дальнейшей жизни будет нарочито самоутверждаясь в этом мире, вновь и вновь доказывать окружающим, что она «особая». Если хотите, такое поведение – это психологическая травма человека, у которого однажды отобрали видимую атрибутику статуса, но у которого Мир так и не смог отобрать внутреннюю атрибутику – а именно базовое убеждение в собственной избранности. Назовем это травмою «вседозволенца», который долгое время наслаждался своей «особостью», пока однажды Мир не сказал ему: «Стоп», - лишив всех внешних подтверждений «особости».
Потерю статуса эта девочка так и не пережила, она продолжает и сейчас в ней жить; жить с травмированной психикой, выбрав постоянно доказывать миру и окружающим свою особенность. Доказывать, ибо такой психике постоянно будет казаться, что на нее косо смотрят, над ней потешаются и насмехаются, ее не ценят и обижают, ее презирают и не понимают. И в ответ она будет все больше и больше увеличивать градус собственной вседозволенности…
Такая травмированная психологическая структура никогда не увидит рядом живого человека со своими мыслями, чувствами. «Вседозволенец» увидит в другом только объект для манипуляций, который ну просто обязан подтвердить удобную для него картину мира, его «особость». Ну а если другой осмелиться случайно или же осознано не дать такого подтверждения – то наш «вседозволенец» непременно накажет этого человека, и накажет столь несоизмеримо жестоко и бездушно, что рано или поздно вообще встанет вопрос об адекватности поведения…
Вы можете спросить: «Но если уж Мир не справился, как же вообще тогда лечится эта травма «вседозволенца»?»
Мир и не может с нею справиться – вылечить она может только сама себя через другой выбор! Мир же может только подвести ее к этому выбору, создав для этого необходимые условия.
Травма «вседозволенца» не лечится через восстановление статуса – верни ей Мир прежний статус, или же дай новый – будет только хуже, возникнет вседозволенность в кубе, а то и в десятой степени. Эту травму не лечит и время - со временем «вседозволенец» становится только все одиознее и одиознее. Ее не лечат ни дружба, ни любовь – ибо «вседозволенец», травмированный своей же собственной вседозволенностью, не способен уже ни на какую дружбу, ни на какое чувство.
Вспомните, как мир вылечил Родиона Раскольникова? - Только доведя его вседозволенность до апогея… Чтобы в этом апофеозе вседозволенности он смог сделать другой выбор…Точно так же и наша девочка будет доходить до крайних форм одиозности - пока не сделает другой выбор!
«Ну а если она его все же не сделает? – вновь спросите вы. – Что будет тогда?»
А тогда она превратится в городскую сумасшедшую. Поглядите, она ею уже почти стала: со своей любовью к нелепым нарядам; с вечными манипуляциями, вызывающими недоумение даже со стороны ближних; с наглостью и дерзостью в поведении, шокирующими дальних; с постоянно растущими и ничем в реальности не подкрепленными амбициями; с полным отсутствием морали и даже обычного критического мышления; с желанием добиться своего во чтобы то ни стало и наказать мнимого «обидчика» – со всею своею жизнью на грани эпатажа и буйного помешательства.
Оглянитесь вокруг – возможно где-то вблизи вас живет вот такая «вседозволенка». Живет вседозволенностью…
…живет, пока не сделает другой выбор!