Пленница для Чудовища. Его искупление
Я осматриваюсь.
Комната идеальная во всем, всё на своих местах. Белые стены, чёрное покрывало, огромное окно на город. Из-под стеклянного потолка льется мягкий свет. Красиво. И невыносимо страшно.
Я опускаюсь на кровать. Матрас прогибается, но не даёт ощущения мягкости.
Хочется просто провалиться. Исчезнуть.
Я провожу пальцами по запястью. Там еще остался след от браслета — подарок мамы.
Его сняли перед встречей. Я не знаю, вернут ли. Где-то внизу слышится гул шагов? голоса? Или мне просто кажется. Когда все стихает, встаю с кровати подхожу к окну.
Город далеко внизу. Ослепительно-белые огни, линии машин, стеклянные башни.
Красиво. И бесчеловечно.
Я часть сделки. И это осознание бьет сильнее страха.
Дверь открывается без стука.
Я не успеваю обернуться просто чувствую, как воздух в комнате меняется.
Становится тяжелее. Гуще.
— Ужин остался нетронутым.
Голос низкий, спокойный, но в нём чувствую сталь. Я поворачиваюсь.
Он стоит у двери. Всё такой же: черная рубашка, закатанные рукава, взгляд прямой, холодный.
Дамир Тимирязев.
Имя, от которого дрожит весь город.
Неужели прошел час? Но почему меня не позвали? Да плевать.
— Не голодна, — отвечаю. Голос тихий, надломленный, хотя внутри все дрожит от негодования.
Он делает пару шагов вперёд. Не спешит. Просто идёт будто проверяет, какое расстояние я выдержу.
— Интересно, — говорит он негромко. — Люди обычно едят, когда им дают возможность.
— Я не просила, чтобы мне что-то давали, —отвечаю более дерзко, чем в первый раз.
Он приподнимает бровь.
— Верно. Ты вообще ничего не просила.
Пауза. Он подходит ближе. Останавливается на расстоянии вытянутой руки.
Я чувствую, как внутри всё сжимается будто пространство сузилось до нас двоих.
— Я слышал, — продолжает он, — ты пыталась сбежать раньше, чем приехала.
Молчу.
— Дважды, — уточняет он. — Смело. Или глупо.
— Хотела уйти. Это не преступление.
Он усмехается краем губ.
— Здесь — преступление всё, что мне не нравится.
Тишина давит.
Он не повышает голос, не делает резких движений — но каждое слово оставляет след.
— Тебе лучше понять правила, — говорит он спокойно. — Я не прошу многого. Послушность. Тишина. Никаких вопросов.
— А если я не согласна?
Он делает паузу. Улыбка исчезает.
— Тогда тебе придётся научиться.
Взгляд встречается с моим.
Мгновение и я понимаю, что он видит всё. Даже то, чего я не хочу показывать.
Страх. Злость. Сопротивление. Я отворачиваюсь к окну.
Он подходит ближе я слышу шаг, чувствую тепло за спиной, хотя он ещё не дотронулся.
Сердце бьётся слишком громко.
— Смотри вниз, — произносит он негромко. — Красиво, правда?
— Да.
— Там свобода. Здесь — долг.
Голос ровный. Без эмоций.
— И ты теперь часть этого.
Я стискиваю кулаки.
Хочется сказать, но язык не слушается.
— Ты злишься, — спокойно замечает он.
— А вы довольны?
— Я не испытываю удовольствия. Только необходимость.
Он обходит, останавливается передо мной. Смотрит прямо. Так близко, что дыхание цепляется за воздух между нами.
— Я не враг, Оливия, — произносит он мягче. — Просто тот, кому задолжал твой отец.
Он уходит. Дверь закрывается тихо. Но тишина после него громче, чем шаги.
Ночь тянется бесконечно.
Я не сплю. Лежу, уставившись в потолок, где отражаются огни города. Холод забирается под кожу, как будто воздух тоже чужой.
Каждый звук отзывается внутри тревогой: щелкнуло где-то внизу, шорох вентиляции, шаги? Прислушиваюсь, нет. Тишина. Но ощущение внутри, как будто не одна. Как будто кто-то всё время рядом.
Я поднимаюсь, иду к окну. Ничего не изменилось. Все также холодная красота ночного города. Свобода внизу, а я здесь, наверху, в его клетке.
Шорох за спиной заставляет дыхание застрять на выдохе. Резко поворачиваюсь — он стоит у двери. Как он вошел? Без звука, без предупреждения.
Рубашка расстегнута у горла, взгляд спокойный, будто ничего особенного не происходит.
— Не спишь, — констатирует двигаясь в мою сторону.
— Трудно, — отвечаю, голос дрожит.
— Привыкнешь.