Я, конечно, мечтала о собаке. Возможно, вероятно, скорее всего мечтала, но в моих даже самых смелых мечтах не было такой картинки, чтоб проснуться утром рядом с овчаркой. Ну или почти овчаркой.
А такой факт в моей жизни теперь имеет место быть. Открываешь глаза, и.... Настоящая, нахально-красивейшая мордочка ласково тычется в мои руки носом и зевает рядами белоснежных зубов.
И она, эта морда совершенно не спрашивает, можно ей тут спать или нет. Пришёл, лёг и счастлив. Вы видели счастливую собаку?
Я даже знаю теперь, как она улыбается. Точнее он.
- Был бомж, бомжом,- говорит про него муж.
- А тут ррраз и на облачках. Ты что не могла пойти в другую сторону гулять что ли?!
Могла или не могла? Уже погуляла. Вероятно, именно в ту самую сторону, в которую Бог направил лапы Келли и мои ноги. Жарким летним июльским утром, не очень далеко от нашего дома в деревне мы встретили очень грустного пугливого щенка с разодранным носом, который дрожал, несмотря на летнюю погоду.
То, что он был страшно голодный, сомнений не было. Несмотря на сильный страх, он пошёл за нами на запах корма.
Ел он... Нет, он не ел, он испарил корм в одно мгновение. Я привела его в наш сад, и поскольку утро было ещё ранее, все в доме спали. Он поел, попил, и поиграл с Келли. Я прекрасно понимала, что муж уже слышит, и скорее всего даже догадывается, что у нас гости. Мрачность его проснувшегося настроение пересказывать не буду. В то время тяжело болела его мама, и такие товарищи, как наш новый знакомый, не вписывались в нашу и так не веселую картину мира.
Кто когда-то подбирал на улице щенков и лечил их, тот поймет. Понимала ли я? В первые часы знакомства - нет, конечно.
Я была свято уверена, что такого невероятного красавца мы сразу пристроим в добрые руки. Только позже всё пошло не так, как предполагалось. Маленький пушистый пёс с шелковистой шерстью, мордочкой овчарки, умными янтарными глазками и замысловатым тигровым окрасом был очень ослаблен. Сил у него не было.
Поскольку в деревне очень много всегда дел, я перемещалась по дому и по участку, и щенок следовал за мной. Как только я останавливалась, он падал и засыпал. Стало ясно, что он болен, и отдать больного щенка в неведомые руки мы не сможем. И даже если бы он остался бегать в деревне, его бы скорее всего кормили, так как люди в деревне сердобольные. Но если бы его тогда не лечить, он бы погиб вне сомнений.
- Что будем делать? - решил заговорить к обеду со мной муж.
- То, что делают практически все, то и мы. Отведу его на дорогу, где нашла и брошу. Ну а что? - сердито пошутила я.
- Как ты будешь со мной потом жить? И будешь ли? Я вообще человеком буду после этого?
- Тогда собирай их вечером обоих в Москву, - озвучил решение муж.
И я пошла собирать. Забрали ошейник у Келли и одели щенку. Келли же пришлось смириться с одеванием ненавистной ей шлейки.
- Придумай пожалуйста ему кличку. Ничего в голову приличного не приходит, а в ветеринарной клинике нужно же будет его как-то записать, - просила мужа я.
Так были найдены добрые руки и кличка - Шурш. Пока ехали в Москву, записали его на приём в круглосуточную ветеринарную клинику, и в ночи у нас уже был план действий, шприцы и лекарства. Какое-то время мы ещё надеялись, что вылечим его и найдем ему любящую семью, и дом, где он будет один единственный. Но никто не откликался на наше объявление и страх, что он снова окажется на улице останавливал нас от активного поиска других хозяев.
Очень тяжёлые первые два месяца его лечения, болючих уколов, от которых он не мог наступить на лапку, таблеток, которые он позволял класть ему глубоко в пасть, обработок лапки, ношения воротника, когда он неотступно ходил за мной и колотил меня этим воротником по ногам, пелёнки-лужи-пелёнки-кучи были уже позади. Все терпели отважно, даже когда я лежала с высокой температурой, мой муж справлялся ни словом не упрекнув.
Впереди тоже пока было не просто. Его неизвестное нам, очень сложное детство, где ему скорее всего приходилось сражаться за еду, и его обижали и люди, и собаки, от которых он научился обороняться, страшно лая, пытаясь их всех напугать, чтоб никтошеньки не подошёл к нему. Теперь он занимал круговую оборону, защищая не только себя, но и нас. И мне, взяв всю волю в кулак предстояло научить его прекратить так себя вести, потому что в социуме, где он теперь живёт, люди кругом, и они его страшно боятся.
Мы проверяли неоднократно со знакомыми в парке, которые не боятся собак, как он себя поведёт, если отпустить его в момент страшного приступа лая. Он никого даже не пытался укусить. Он бежал со всех лап для того, чтобы познакомиться. Конечно, он делал это не прилично. Но не умеет он ещё как положено воспитанной собаке. Он бежал и прыгал, и радовался, и облизывал руки, которые его гладили.
"Что ты злючая такая поводком -то дерешься? Чего я сделал-то? Ну погавкал чуток на соседа в лифте, ну в подъезде десяток раз рявкнул залпом? Так ты посмотри, какие они страшные соседи эти, я от них тебя охранял! И как красиво я лаял! Сама-то ты так не умеешь! Чего не так-то? Не надо было что ли? Ну ладно, ты это... не дерись уже... Откуда я знаю, что не надо было? А ты сразу размахивать поводком... Научилась на мою голову. Эх, мама...."
И страшными для него оказались и камни в воде, о которые били волны, и целлофановый пакет застрявший в кустах и шуршащий на ветру, и первые снеговики, слепленные детьми в парке. Мир вообще страшный, когда ты маленький и одинокий.